Он открыл глаза. Вокруг было пусто. Пели птицы и светило солнце, но ни птиц, ни солнца он не видел. Он чувствовал, что лежит в траве, но не видел её, чувствовал, как касается влажных узких утренних травинок, но было пусто. Он ещё не отошел от тугого спертого воздуха в доме, где загорелась его жизнь, и не мог привыкнуть к той свежести, которую сейчас ощущал. Он ещё не мог пошевелиться, и мог только смотреть, его тело все ещё лежало в той неловкой позе, в которой оказалось во время пожара. И он не мог двигаться, смотрел, но ничего не видел. Только слышал –
он слышал тихие шаги, где-то глубоко, там, где пустое пространство, казалось, таило в себе что-то. И он понял, что он у себя в голове. Эти тихие шаги были его жена, дети, внуки: они медленно и осторожно, будто боясь его разбудить, простив ему все обиды, уходили. Он теперь оставался здесь.
Он был будто в центре круга, и от этого круга в разные стороны уходило всё: его юность стройной чередой друзей, его детство катилось медленно в сторону избой, у окна которой сидела бабушка, слепая, перепутавшая как-то его с овечкой, его близорукость тащилась прочь очками всех годов: круглыми из детства, квадратными из юности, с тяжелыми линзами из старости, все его ошибки уходили, шумя юбками, все успехи достойными пачками грамот и дипломов летели вверх, уважающие его люди осторожно двигались вдаль, все его радости, оставшиеся на советских пленках и фотоальбомах, ровными стопками уходили, фотоаппарат, храня в себе негативы миллионов моментов, скромно отщелкивал за горизонт.
Я остановилась, оторвавшись от идущих, чтобы посмотреть на него в последний раз, без отпечатка смерти на лице, на него, который таким теперь и останется, хотела что-то сказать, но слов здесь не было.
И здесь было не пусто, а чисто.
Я видела, как он встал, и неловко шатаясь озирался по сторонам, но боясь встретиться с ним взглядом, смутить его, быстро побежала за своими, побежала быстро из пустой головы моего деда.
Ему предстояло начать заново.
И он начал с солнечного света. И отправил каждому из нас вдогонку по спасительному поцелую, который настигнет нас ещё не скоро, но обязательно в нужный момент.

Л.В.

В воздухе летали белые точки снежинок, и в этом сером июне лучше всего было видно, какими грустными были глаза Сарры. Он стоял на перроне, вглядываясь в воздух возле огромной машины поезда – его морды, хвоста и туловища – и смотрел в пространство, где мелькали, будто незамеченные другими глаза Сарры. Он вздыхал, оставаясь вдалеке от неё – все равно не мог ничего изменить, и руки, которые только что обнимали его за шею, вдруг исчезли, испарились. Ничего не существовало для него, кроме этих грустных ответных глаз Сарры, которые были будто всажены вглубь её лица, они слезились, окаймленные красноватыми ниточками, почти лопнувшими от безысходности, но он ничего не мог дать ей и уходил. Садился в поезд, исчезал, бросал Сарру на перроне, среди запутанных дней, среди июня, внутри которого шел снег.
Его тело бездыханно лежало в утренней кровати. Одеяло сползало на пол, и он обнаженно задерживал дыхание, чтобы не встрепенуться, не показать, как он рад этому дню. Сегодня было то, что обычно пожирало его очень часто, он просто падал вглубь кровати, прячась в пружинах и перьях матраса, прячась от того, у чего вчера хотел быть на виду. Он только что проснулся и знал, что через минут десять точно должен встать, потому что договорился встретиться с Саррой. Он лежал, а в его голове пролетали сотни тысяч мыслей – все они старались оставить его в этой утренней постели, все говорили, брось, оборви все связи, тебе незачем туда идти. Нет никакого смысла. Он сдавался, делал одно единственное движение – наклонялся вниз, к полу, чтобы взять телефон и написать Сарре что-то вроде глупого извинения. Он закрывал глаза, вздыхал и выводил на экране то, что выводил уже миллион раз. Иногда его мозг придумывал изощренные методы, он выдумывал истории о болезни, о чахотке, о чесотке, о больном легком, о чем только не выдумывал. Говорил, вечно бежал, прятался, оправдывался, извинялся, хотя не чувствовал никакой вины. Просто, чтобы люди подумали, что это действительно некий forcemajeure, а он действительно сожалеет, что это все произошло неожиданно, а не продумывалось его мозгом с того самого момента, как он проснулся.
Когда сообщение было отправлено, ему становилось легче, будто он соскальзывал с какой-то чудовищной обязанности, которую ещё вчера вечером он радостно, как-то даже вдохновленно, предложил сам. Предложил пойти в кино, или в библиотеку, или пройтись по кровавой дорожке вглубь своих нервов.
Раньше Сарра не знала всех подробностей. Она принимала все чахоточные сообщения. Считала, как и считали другие. Но каким-то невыразимым образом, они стали близки. Ему казалось, будто её нарочно кто-то подсовывает ему – будто Бог шутит, проверяет его на прочность, или просто издевается. Он думал, что со временем он привыкнет к ней, и может быть, обретет в ней свой покой и радость, отдаст ей всю ту любовь и нежность, которая полыхала в нём, но не находила выхода, потому что всё время натыкалась не на тех людей. Но время шло, ничего не происходило, кроме, может быть, того, что Сарра теперь знала все его ходы. Она знала, если он так написал ей – значит, у него припадочные дни начались, значит, он просто видеть её не желает, просто вдруг передумал, и плевать, что это она. Она имела полное право обижаться, но ведь знала с кем связалась… Он переживал. Ноша была тяжелой. Он решил завязать и на её сообщение ничего не ответил. Она написала сухо, немного обидчиво, почти беззвучно.
Его самого все это начинало раздражать, он сам к ней привязался, но почувствовать он так ничего и не смог. И именно это ощущение, достигшее своего апогея, в это утро заставило его остаться незамеченным для мира, для утра, для машин и маршруток, для всего рабочего люда и для Сарры.

И вот он отчаянно соскребал с тарелки яичницу. Руки как будто не слушались. И куда только делись все его силы? Порой, когда он ехал с ней рядом, ему вдруг хотелось кинуться к ней, как ребенку, будто она защитит, и поцеловать её. Но когда её рука вдруг случайно задевала его, в районе плеча – такое касание, которое теперь, в мире электричек и подземок перестало быть интимным, он ничего не чувствовал. Решительно ничего. Будто белый шум, будто незнакомец задел его, или он слеп
чувственно?

А она иногда так обнимала его при прощании, что он со своими этими отупелыми чувствами, немыми руками, вдруг каменел, а она не хотела его отпускать. А потом эти её глаза – больше всего перрона, всей улицы, всего города. Долго он ещё не мог успокоиться, ему казалось (а может, так и было), что он мучает эти глаза, травит их, отчего они становятся чуть ли ни красными и
слепыми.

Москва расправляла свои крылья, а он прятал своё лицо за шторами, где-то в ЮЗАО, надеясь, что кто-то смотрит на него со стороны его сознания, что кто-то поддерживает его желание не двигаться, не сотрясать воздух, хотя бы сегодня. Потому что завтра он может захотеть взорвать все пространство своим смехом, запустить камушком слов волну тепла, которая исходит от него, уверенности, которую он может всаживать в мозги другим как аккуратный садовник, поливать своими слезами, и она даст плоды, а он останется лежать в кровати сегодня, завтра и через месяц.
Может, Сарра сама не воспринимала все так серьезно, как он это воспринимал. В его голове все приобретало такие масштабы, такие последствия, такие обороты, что он сам иногда не поспевал за этим. Но внешне он был спокоен. Казалось, что ему плевать. Многие хотели, чтобы он был рядом в их волнительные важные моменты жизни, потому что он был спокоен, главное ему было, чтобы он был жив. Он так и говорил – открыто кричал об этом – я жив! И черт драл все остальное!
Но почему тогда он оставался в кровати? Почему он медленно становился частью интерьера, прячась в темноте комнаты, когда вечер уже сожрал свет, когда прошло уже ровно двадцать четыре часа, когда целый день дал ходу, и он понимал, что нет никакого времени, всё сплошное течение,

сплош но е

и нет этому ни конца ни края, есть только люди, расставляющие пометочки о встречах в свои ежедневники. Есть только люди с вечными попытками понять мир и себя. И то, что Золотой храм сожжен, то, что Шерлок Холмс закинулся героином, то, что на рок-концерте в далеком шестьдесят седьмом пели Харе Кришна, то, что Джек запил в Биг Суре, видя несчастного мула, осознав смерть, то, что Орландо засыпал и просыпался совершенно другим другой, то, что Толстой пошел искать истины в народ, и то, что он теперь не мог встать – это все люди в попытке понять мир и себя.
Иногда в лихорадке ночи он понимал, что она, Сарра, эта незнакомка (потому что молчит всегда о своих чувствах, хотя их видно как сквозь мокрую простыню), может быть, ближе всех ему по какому-то духу, желанию идти, двигаться, быть пешеходом, быть пассажиром.
Да и он знает все её привычки, манеры, и не понимает, как ни старается, некоторых её убеждений. Она, может быть, на какое-то время стала его дневником, только живым, который отвечает, подкалывает, сочувствует. И он с трудом, со скрежетом пытался избавиться от привычки говорить ей всё, потому что давно понял обратную сторону этой монеты.

Как бы ни старался объяснить,

люди поймут,

но по-своему.

И он стал о многом замалчивать, хотя давалось это с трудом. Телефон крутился в руках очень долго, чтобы не позвонить – и бросался на кровать.

Теперь, в этом утре, Сарра уже простила его, а он себя нет. У них вдруг сделалось слишком много общего. И ему это нравилось, он привык, но не ощутил. Он бешено, по-затворнически курил в утреннее окно, и думал, что дружба, быть может, куда сильнее любви; куда важнее, чище и проще. Или это одно и то же?

Он

не знал.

Иногда он смотрел на неё и думал, господи, что там, в её голове? В ореховой скорлупе кроется её переливающееся сознание. И что там? Кто она такая? Она никогда не говорила.

А что?

А зачем?

Он боялся, что она скажет. Боялся этого, потому что тогда он точно станет

отвергающим,

а она -

отвергнутой.

И никто больше не сможет сказать ни слова. Они просто вдруг потеряют всякий смысл. Какой-то мрачный ступор,
молчание,

неловкость,

какие-то

неоконченные движения,

запинки,

заикание,

слов нет.

И они оба, пожалуй, это понимали. И он, и Сарра. Но он порой ощущал её, очень искреннюю, немного глупую, волнующуюся (видно, как руки дрожат), но держащую дистанцию своим молчанием. Молчание было для неё своего рода защитой, такой, однако же, что сразу видно – защита только от скорбного понимания

всего.

Летние утра будили в нём какую-то сентиментальность, воспоминания об умерших, о несделанном и несбывшемся, о невозможном. Он долго ещё смотрел вперед, хотя сигарету уже давно выкурил –
и надо бы закрыть окно.

Теперь ко всему списку добавились ещё и позавчерашние её глаза. Наверное, это просто близость, думал он, или привычка, или просто когда

хорошо.

И ему так не хотелось всё портить. Хотя он знал, что все это так непрочно, он понимал. Ведь достаточно уже того, что она – Сарра, а он –

не

Авраам.

Его звали Душа. Душа было его именем.
– Батюшки! И угораздило же тебя, Лиличка, влюбиться в монаха! – вздохнула у Лили за спиной седая бабушка, будто выплюнув эту фразу Лиле в лицо. А Лиля стояла вся оплеванная и невероятно улыбалась.
– Ты как будто то дурная стала. Он – дьявол, точно тебе говорю! – ворчала бабушка на скамейке у дома, незнакомая Лиле бабушка, чья-то подруга, соседка, – все говорят –страшный он!
– Они циклопы! Одним глазом смотрят, видят поверхностно. А я двумя гляжу – вижу и поверхность, и глубину, – улыбалась Лиля.
– Циклопы, – хмыкнула бабушка.
А Лиличка уже кружилась с ним в монастырских стенах, Лиличка уже отдала ему в подрясник всю свою жизнь и все свои мечты, Лиличка уже отказалась от всего, что было ей дорого.
– А всё потому, что у него глаза чище моих, и чище ваших, бабушка, и твоих, мама.
– Ты смотрела ему в глаза? Да он аферист, а не монах!
А Лиличка уже хрустела ногами в монастырь по снегу, Лиличка уже выучила как креститься, Лиличка уже окунула голову три раза в купель.
– Куда ты с ним! Так и не смотаешься отселева, курочка, – воспевала седая бабушка.
А Лиличка уже шла, сверкая морозными щеками, чтобы всё сказать ему, Лиличка уже стояла к нему лицом, смотрела в глаза – капилляры чуть не лопались от волнения – но она вдруг сказала: храни вас Бог! И побежала, что есть силы. Бежала со слезами в глазах, застывающих от нарастающей пурги.

А он

перекрестил

её

следы.

– Чего убежала-то? – говорила удивленно седая бабушка, отпаивая Лилю чаем в теплой комнате с коврами, с запахом курилки и старости.
– Нельзя ему.. – оборвала Лиля, – у него глаза чище моих, чище ваших, бабушка; нельзя ему мешать.. нельзя мешать! Он нас всех спасет.

Одной Серебряной Соленой

волне

волна утекает в пространство морей,

я вроде не плачу, но скучаю по ней.

её узнаю я из тысячи волн,

в которые был

каждый третий влюблен.

её не хотели любить моряки,

кидали в неё бутыльки и крюки.

и не замечали её красоты,

под светом ночным,

в кувырках темноты.

Она вспомнила вдруг её улыбку, которую хоть и никогда не любила, но как будто считала, что её нельзя рушить и надо непременно поддерживать. А может, это и означало любить? Может, так оно всегда и есть, что за любовь мы отчего-то принимаем совсем другое. Может, это чувство вообще нельзя именовать каким бы то ни было словом – может, его можно только ощутить или услышать.
И теперь, лежа в солёной воде под тусклыми лучами солнца, Марта видела её улыбку, будто сквозь свои просвечивающие веки, и чувствовала то, к чему нельзя подобрать слова. Для себя она назвала это волной; которая только что накрыла её: волной

света

соленой воды

воспоминания

медовухи.

Это было долговечно, но тут же утеряно, как только она медленно подплыла к берегу, осторожно, наступая на прибрежные гальки, вышла и направилась к оставленному платью из ситцевой бирюзы – это чувство стекало по плечам с волос на руки и грудь, огибало бедра и лунки коленок, впивалось в кончики пальцев, впитывалось в платье.
А через сорок минут исчезло,
оставив только
солёный привкус.

В тот день он вышел из дома с четкой целью. Он уверенно шел по шумным проспектам, мимо шоссе, чувствуя, как роится этот улей. Он шел, отстукивая каждый шаг, будто у каждого шага было свое предназначение, свое звучание. Он шел как по клавишам, пытаясь всё-таки закончить свою сонату, хотя бы мысленно. Вот уже полгода, как только дело доходило до последних аккордов – он забывал ноты. И руки не слушались. Он смотрел на них и видел только свой шрам на указательном пальце.

Он не помнил откуда у него этот шрам. Ему казалось, что когда-то в детстве он получил его жестокой битве с утюгом. Ему казалось, что он чувствовал себя героически, когда мама с влажными глазами дула ему на руку и прикладывала холодное полотенце, вымоченное под краном.

Но потом это чувство прошло, потому что он рос – оно износилось, как маленький ему детский костюмчик, который он носил лет в шесть, и стало совсем ему не по возрасту. А может быть, прошло, потому что этого чувства и не было. Мама говорила, что шрам у него этот с рождения. Он был на указательном пальце, будто пытался обратить его внимание на что-то.

Его рука менялась – из мальчишеской в юношескую, обрастала дополнительными полосками вокруг линии жизни, потом из юношеской в мужскую. А шрам был всё такой же – мальчишеский, глупый, от войны
с утюгом.
Как будто какая-то часть детства всё же осталось в нём ярким пятном с рваными краями.
Он его не любил. Стеснялся, прятал, и сам старался на него не смотреть – избегал, будто бы даже боялся, будто бы он напоминал ему что-то, а что – он сам не мог объяснить.
И вот он решился его забить. Вчера вечером, поздно гуляя где-то в людных кварталах, он встретил девочку, которая кого-то ему напомнила. Она была совсем маленькая, лет пять, и кто-то кричал её со стороны спрятавшихся за домами прудов:
– Лиля! Куда ты побежала! Домой пора!
А она подбежала к нему и, засмеявшись, сунула в руку листовку и сказала:
– А там за углом раздают! Как-то улыбнулась, что он вздрогнул, и побежала обратно:
– Мама, ты чего, я тут!
Он повертел в руках бумажку с рекламой тату-салона. Это было вчера.
А сегодня он вышел на улицу с четкой целью. Выбрал татуировку, чтобы ничего уже не напоминало ему об этом кошмарном непонятном чувстве. Он уже сидел в кресле, ожидая, глядя как в звуке машинок люди забивают себе ноги, руки, плечи, головы. Он мельком глянул на себя в зеркало. Взрослый дядька, совсем уже ничего не осталось от того мальчика и, кажется, что и не было его никогда, этого мальчика, будто бы он сразу таким и был, и ему стало печально, как бывало по осени. Он вдруг услышал где-то тихую такую музыку. Будто кто-то играет на пианино. Запахло почему-то землей и жаром, порохом, грязью. И музыка эта – какая-то совсем незнакомая. Никому неизвестная. Он уставился на свой шрам, а тот будто расплылся на всю комнату и поглотил его: кусочки его шрама разлетелись по комнате, как осколки гранаты и из каждого звучала своя мелодия, но все они чудесным образом сплетались в одну. И было что-то страшное и необъяснимое в этой музыке, что он не мог совладать со своими чувствами.
Он сначала увидел себя на год младше, потом на два, потом на десять лет. Перед ним всплывали какие-то незначительные, но памятные события его жизни, такие, какие если расскажешь кому-то вдруг, то теряются среди общих, кажутся обычными. И вроде бы ничего не значат, поэтому он их замалчивал всегда. Иногда, казалось, будто он вообще ничего не помнит.
Так он становился все младше и младше.
Потом он увидел тот воздух, который летними вихрями залетал в комнату, увидел утюг, который пыхтел так отвратительно, что пугал его даже сейчас, увидел, как мама на кухне печет что-то. Что это было? Он подошел ближе и почувствовал запах своих любимых печений.
Выбежал во двор, улегся в траву. Ему всего десять. Ноги короткие, тощие, руки нелепые, он только что начал обращать внимание на девочек – по-другому стал на них смотреть – уже не хотелось их побеждать во всех играх, хотелось как-то иначе себя вести. Он увидел своего пса – лохматого, грязного Бима, таскавшегося целыми днями по городу (его потом сбила машина). Видел, как из их окон, на восьмом этаже шторы вылетают и обратно становятся на место. Он загляделся, как папа марширует с работы, угрюмый какой-то, но такой детский – потому что теперь папа другой, потому что он сам стал другой, а тут папа ещё детский – под его детским взглядом, такой важный серьёзный мужчина, он ещё считает его вождем краснокожих, он ещё не выучился критиковать его. Он видел, как город, в котором он вырос, ещё не изменился, видел улицы, окаймленные сломанными дорогами, видел, как качели выпадают из земли, когда на них качаешься.
Он побежал. Когда он бежал, сердце его долбилось об ребра – он почему-то казался себе легче ветра, ещё не обросший проблемами, мясом, переживаниями, гордостью, глупостью, или чем-там ещё обрастают к тридцати.
Ночью лежал в кровати и боялся, что за ноги кто-то цепанет – хруп – и мурашки по всему телу – а это просто Бим вернулся после стычек с местными псами. В углу горел глобус-лампочка. И он как-то спокойно и быстро засыпал, представляя, как идет по этому глобусу, он – путешественник, самый бесстрашный в мире, потому что победил врага-утюга, и добирается из одной страны в другую так быстро, как и не мечталось Жюль Верну.
Потом он вдруг почувствовал, как его туго свернули. Он лежал на твердом столе и глядел в потолок, все, что он мог делать – это глядеть в потолок. И над ним попеременно появлялись разные лица. На него случайно капали чьи-то слезы. Он не знал этих людей.
Потом он вздрогнул и увидел себя высоким, худым, в грязной солдатской форме, он видел себя в зеркале – его губа дрожала, из глаз лились слезы, и зеркало было все какое-то заплаканное, грязное, будто амальгама от него уже давно отлипла. Его лицо совсем молодое, будто ему лет девятнадцать, не сочеталось с грубой щетиной, и от этого становилось ещё грязнее. Он посмотрел на свои руки – и вздрогнул – они все были в крови, пальцы тряслись, а в голове над ним, прямо над ним играла эта музыка. Страшная и грустная. И он её слышал, как сейчас. Он знал, что это его музыка –

она его.

И он видел, как он моет эти руки, как он осторожно моет указательный палец разорванный, трясущийся хуже других. А эта музыка до сих пор над ним. Но он никак не может её записать, потому что руки его не слушаются, а музыка будто это понимает и продолжает летать за ним.
Он вернулся в комнату (будто вынырнул и перевел дыхание, стер воду со лба), вокруг жужжали машинки, пахло спиртом и краской, и он сказал как-то медленно:
– Извините, я передумал.
Он встал и в задумчивости вышел на улицу, отчетливо вспомнив то, чего давно не мог вспомнить. Он посмотрел на свой шрам и аккуратно набросал в блокноте обрывки тех мелодий. Он закончил в тот день эту странную сонату. Она будто взрывалась в его голове, отчего вокруг тряслись стекла витрин, шаталась дорога, по которой он шел.
Он все-таки её закончил.

Когда-то в одном из дождливых дней лета, в спертых городских стенах, существовал парк. Когда-то, в этом парке существовал пруд. И когда-то на берегу этого пруда, в середине пасмурного дня, как будто так тихо вписавшегося в жаркую картинку летних будней, существовали мы и его гусиная шея.
И он просто сказал:
-Лиля, это ничего страшного.

Ветер выл по-осеннему, и все жители квартала номер десять вывалили на улицу. Это было почему-то их любимое время, так уж совпало, что все они, жители квартала номер десять, любили такую погоду особенно. У каждого в этом квартале была своя скамейка. И они усаживались, каждый на свою, и начинали переговариваться, даже если порой приходилось кричать друг другу с одного угла квартала в другой. Клавдия Никитишна, сама старая жительница квартала, обычно мало говорила, но в этот день её вдруг вдохновило на разговор. И она начала с никчемного и обыденного со своим соседом, Николаем Петровичем:
– Что, Коля, как жизнь?
Тот фыркнул как-то недоуменно, мол что, сама не знаешь, что ли? Бок о бок живем. И отвернулся. Сегодня он был не в духе.
– Всегда в этот день ему плохо, отстань ты от него, Клава, – сказал сосед рядом, старый седой старик, Венедикт Бурмистров, бодрый и веселый обычно, с румяными щеками; он добавил шепотом, – не ходит к нему никто в гости-то, что ты от него хочешь. Все дни как дни, а в этот, когда у нас тут гости приходят, у него всегда тихо. Что ему?
Клавдия Никитишна замолчала и как будто сконфузилась от своей глупости, и больше уже не говорила за весь день, как будто бы и вдохновение потеряла.
Напротив них веселились двое молодых ребят – Толя, по кличке Морось, и Виталик, по кличке Зуб. Им было лет по двадцать, не больше, и они на своем блатном языке шутили какие-то непристойные шутки.
– Че, Морось, кто к тебе сегодня подвалит?
– Не знаю, может, кто и прибежит из девчонок, кто вспомнит, – он засмеялся, – хотя все они и не знают про то, что у нас тут гости сегодня. Может мать придет только, – и он как-то сурово замкнулся на слове «мать», так что Зуб сразу перевел тему, и они опять расшутились, раздражая Никанора Федоровича, который сидел недалеко от них:
– Тьфу, молодежь, что за язык?
– Бросьте, Никанор Федорович, это мы с вами уже прошлый век, ничего не смыслим, – отвечала ему Зина Жукова, прятавшаяся все это время как будто в тени березы, которая росла прямо рядом с её скамейкой.
– Да как же это не смыслим, – возмутился он, – ещё как и смыслим, именно мы-то и смыслим! А эти что? Вся речь через расчёску мата проходит. Ни к месту даже, ей-богу!
– Да ну хватит вам возмущаться, расскажите лучше, что у вас сегодня будут пить? – спросила Зина Жукова, – к вам ведь постоянно приносят какие-то особые настойки.
– Это да, у меня зять с Кавказа, с детства эти настойки на травах мешал, вот каждый раз что-то необычное приносят, – заулыбался Никанор Федорович.
– Угостите хоть немножко? – ластилась Зина.
– Да в чем вопрос, дорогая Зина, конечно, – франтом заворковал Никанор Федорович.
– Тьфу, лишь бы выпить, – ворчал рядом Сашка Ахматов, молодой мужчина лет тридцати, который терпеть не мог выпивку, – алкоголь мне всю жизнь испортил, а вы всё свои настойки, хоть сегодня бы уж помолчали про них.
– Уж простите, Александр, но раз вы с катушек слетели, мы то здесь, позвольте узнать, при чем?
Сашка Ахматов плюнул в траву и отвернулся.
– Саша, не обращиайте на ных вниманья, – как-то робко сказала девушка с соседней скамейки, на ломаном русском, пытаясь успокоить своего соседа, – и-это же висё вздор, приосто, тыперь и нэважно.. Важно тыолько, что иесть этот динь и мы можим принять гости.
– Спасибо, Рузмат, – как-то виновато ответил Саша, – но от мыслей не скроешься, а они тут прямо над ухом, как будто специально! – и он злобно посмотрел в сторону сомелье.
Рузмат как-то неловко смотрела в землю, качая ногами, оттого что была маленького роста, они свисали так неуклюже с её скамейки. Лицо её было простое и гладкое, смуглое, над губой вился пушок, она была очень юна, хотя казалось, что в глазах у неё было слишком много возрасту. Никто её никогда не спрашивал, отчего она такая, а она и не напрашивалась на разговор.
– Рузмат, ей богу, хоть сегодня улыбнись! – закричал её с другого угла Василий, жуткий страшный тип, со шрамом на всё лицо, с горящими глазами и привычкой чавкать папиросами. Но добрейшей души человек, разве что вынужденный стать злым и ехидным – это была его работа, быть злым и ехидным, наглым и проворным. А так, он добрый был, словно старый толстый кот.
Рузмат посмотрела в его сторону и неловко улыбнулась.
– И то лучше! – крикнул Василий. – А то уж однажды побегу и буду щекотать, пока не заулыбаешься!
Рузмат тихонько посмеялась и отвернулась. А Василий, с чувством выполненного долга, пошел веселить других приунывших.
– Э, Вася, когда ты уже от всех отъебешься? – плюнул Степа Лучников, со стороны, где квартал почти что заканчивался.
– Молчи, Степа, хочу и веселю людей, а то все унылые такие, хоть волком вой.
– А может хочется им быть унылыми, чего до них….
– Да хватит уже! – возмутилась и перебила Степу Женя Семенова, – надоело ваши матюги слушать, Степа, заткнитесь уже.
– Хо-хо, как мы заговорили, – раскочегарился Степан.
– Тихо! Молчите все! Идут! – закричал как-то нервно Николай Петрович.
Все они сидели будто на головах друг у друга и вглядывались в небольшую процессию, которая медленно шла к кварталу номер десять. Каждый пытался найти своего гостя и радовался, когда находил. Николай Петрович смотрел очень напряженно, но так никого и не увидел.
По небольшому клочку земли, разошлись люди, подошли к пустым лавкам, стали доставать и ставить на столики еду: закуски, водку (у Никанора Федоровича были настойки), конфеты, и молча ели, кто-то плакал. На кладбище начался родительский день.
А потом, сзади, будто кто-то стоял за спиной как-то робко и осторожно, Николай Петрович услышал:
– Ну что тятенька, пойдем на Сицилию, на карнавал?

Масло никогда не верил рассказам своего деда. Дед его был старый, помученный тяжелой работой и женами мужик. Масло редко у него бывал, и в последнее время всё чаще вовсе не хотел ехать. В детстве это было одним из самых изысканных удовольствий маленького Масло – теплый дом всегда встречал его пирогами и блинами, запахом малины, молока, дерева – свежеобработанных досок для бани или сарая, или туалета, или что там ещё строил его дед. Теперь, деревня, где жил дед Масло, облысела, а дом перестал быть уютным сборником рассказов местных, да и дед превратился в старого полоумного старикашку, который все говорил про какого-то палэсмурта.
Сам Масло стал заядлым любителем психотропных веществ, и из маленького всему удивляющегося мальчишки превратился в худого высокого и какого-то замученного парня, и часто видел такое, чего его дед не мог вообразить, и чего ни в каких легендах не значилось. Он повидал столько галлюцинаций в своей жизни, что ему казалось, никакая удмуртская сказка, написанная на желтых листах дедовской библиотеки не сможет его напугать – ведь в конце концов, он стал осознавать, что всё это всего лишь выдумка, выдумка его фантазии, психики и выдумка фантазии и психики его предков.
Звали его Антон Маслов, но все его соотечественники по стране угаров называли его Масло. Однажды утром он проснулся и вдруг как-то с ужасом осознал, где он находится. Развороченная чья-то квартира, в которой было столько людей, лежащих почти друг на друге, что она, квартира, кажется, просто умирала, ей не хватало воздуха и Масло вдруг съежился в углу, на своем матрасе.
Он вышел в ванную будто сквозь туман, и уставился на свое лицо в зеркало. Выглядел как осунувшийся мешок – его кожа была похожа на грубую съехавшую ткань, и глаза с огромными измученными зрачками стали будто стеклянные. Он умылся и присел на край ванны.
– Масло? Ты тут? – в ванную ввалился грузный когда-то Митя, – ты чего?
– Надо ехать, - ответил Масло, как будто машинально.
– Куда ехать? Ты чего? Завтра обещали… – но он не закончил, Масло вскочил, оттолкнул его в сторону и вышел в коридор:
– К деду.
Собирать ему ничего и не надо было – все было в его рюкзаке, повидавшем не меньше Масло. Он вышел на улицу, натянув свою куртку, из которой тот тут, то там торчал синтепон, увидевший мир давно, ещё когда Масло умело махался ножом в подворотнях, и его не раз умело обмахивали его же ножом. Он почувствовал, что приближается зима, снег слабыми слоями ложился, превращая землю в салат из снежинок, грязи, воды и камней. Масло как-то неестественно побрел к дороге и стал сигналить. От города до деревни было недалеко, но машины его не брали. Их пугал его вид.
– Тьфу ты, – он сплюнул на дорогу и встал возле какого-то столба, чтобы закурить, когда остановилась старенькая машина, кажется, какой-то москвич, и улыбчивый дед, не такой старый как дед Масло, крикнул:
– Прыгай, малый, – и открыл дверь.
Масло выбросил сигарету, даже не сделав затяжку, и уселся на переднее сидение, еле впихнув свои огромные худые ноги.
– Куда тебе?
– В деревню Лесово-Хвойное, знаете?
– А, - ответил старик как-то грустно, будто что-то вспомнил, – там что же, ещё кто живет?
– Ну дед мой живет, – ответил Масло, – и ещё два-три каких-то… человека.
– Раньше была хорошая деревня, всё там было, – начал старик, – знаете легенду?
Масло помотал головой, любопытно глядя то на старика, то на мелькающие за окном поля.
– Вокруг деревни лес. Лесово и назвали потому, а Хвойное, что только елки там и росли, да сосны, кажется. Когда деревню основывали, сделали так, что она как бы прямо посреди леса – вырубили сосняк, и сделали что-то вроде пяточка огромного, где стали дома строить. Знаете же, что она кругами идет, и улицы не параллельны, а как бы слоями разрастаются к окраинам, как круги на пне. И лес этот был густой и страшный, так что те, кто жили на краях деревни, стали жаловаться, мол кто-то постоянно ходил к ним – то курицу утащит, то кошку, то корову. И именно утащит, не загрызет как волк, а бесследно пропадает животное. И мол, слышали ночью из окон, что какие-то звуки неясные издает, и тень такая высокая, худая страшно, нечеловеческая будто.
Масло смотрел как лицо старика будто становилось каким-то серым, морщины его плавали по лицу очень свободно, как волны на море, и старик весь вдруг показался ему каким-то жутким, как Баба-Яга из детских его книжек. Не отпустило ещё что ли, подумал Масло. А старик продолжал:
– Ну и выставили охрану как-то ночью – два мужика с граблями и вилами. А на утро – ничего. Ни мужиков, ни вил, ни граблей. Соорудили целую экспедицию, пошли искать мужиков, весь лес обошли днем – ничего, будто в Лету канули. И потом стали люди пропадать с окраин, просто целыми семьями – боялись уж и спать ложиться, и просыпаться боялись, потому что раз – а на утро и целой семьи нет и никаких следов. Даже, кажется, приезжал к ним какой-то городской следователь, искал, расследовал – ничего. И так, что самое странное, как только пропали все семьи с окраин, дома их в одну ночь исчезли и лесом заросли. Так и сужалась деревня к центру. Ваш дед-то, значит, где-то у самой середины живет?
Масло как-то отвлекся:
– А?
– По центру, говорю, дед-то живет?
– А, да, где-то у Солнцевской улицы.
– Ну да, то бишь, у самого центра. А вокруг уже, поди и лес. Давно деда видели?
– В прошлом году, – ответил Масло задумчиво. И вправду, в детстве деревня казалось ему больше, – но ведь это всё сказки, – одернув себя, ухмыльнулся он.
– Да, может и так, – ответил старик, – только деревня вся выродилась почти. Говорили, что в три года по одному кольцу исчезало – ну, по одной улице то бишь. Не знаю, как это возможно. Ну да ладно, – улыбнувшись старик решил перевести тему, – а чем вы занимаетесь в городе?
– Пытаюсь жить, – отстраненно ответил Масло.
Больше они не говорили. Старик высадил Масло на обочине возле таблички с надписью «Лесово-Хвойное» и мрачновато кивнул ему, желая удачи. Масло долго глядел вслед уезжающей машине, стоя как будто в каком-то отупении, глядя уже даже не на дорогу, а в пустоту. Потом вдруг очнулся, как-то одернул себя, ругнулся сам на себя и пошел. Идти надо было сначала через лес – но там была тропинка, знакомая ему с детства, протоптанная тысячами ног, тысячами поколений, странников и местных, как многие тропинки по всему миру. Он вздохнул и окунулся в лесные дебри, огромные ели и сосны, которые величаво покачивались на ветру, будто танцуя какой-то непонятный никому танец. Масло вспомнил, как в детстве пытался двигаться как сосна на ветру, и ему всегда казалось, что эти деревья говорили с ним, будто он почти что понимал их язык. Но теперь ему почему-то было жутко. Он шел медленно, оглядываясь по сторонам, будто ожидал, что кто-то непременно идет за ним, чтобы напугать, убить или сожрать. Чертова паранойя, плюнул он, надо завязывать, ненавижу.
Так он шел около часа, медленно торя путь, прощупывая каждый шаг ногой – сначала осторожно трогал землю ступней, потом наступал увереннее и переступал на другой кусок земли. Он еле добрался до второй таблички, небольшой и избитой временем – «Лесово-Хвойное». Две заглавные буквы почти что стерлись так что осталось всего лишь « есово- войное». Масло шагнул на улицу деревни и с удивлением заметил, что осталось посреди этого пяточка всего четыре дома, два из которых были – церковь и библиотека. Вот это да, моргнул он, прошло как будто нашествие. Куда все подевались? Он медленно обошел по кругу все четыре дома и все они казались ему заброшенными. Дедовский он узнал сразу и через какое-то время, долго стучав в ставни, барабаня в дверь, он понял, что тут никого нет. Вообще никого. Он ещё раз для полной уверенности обошел дома – никто не подавал признаков жизни.
Масло, недолго думая, навалился на дверь дедовского дома, с разбегу, и проломил её – сгнившую наполовину и уже не сопротивлявшуюся. Внутри дома пахло сыростью и плесенью, так что Масло едва сдержался от естественных позывов своего организма.
– Дед? – осторожно спросил он в пространство, потом ещё громче добавил, – Семеныч!
Никто не отозвался. Масло осторожно вышагивал в сенях, потом толкнул дверь в сам дом – комната, кухня, маленький уголок для всякого барахла – везде было пусто и пахло отчужденностью, забытьем – никого не было. Масло встревоженно, но уже уверенно прошелся по всему дому.
-Дед! – уже как-то отчаянно крикнул он, – твою мать!
Ничего.
Он огорченно опустился в дедовское кресло. Оно заскрипело и из-под сидушки выпали какие-то бумаги.

ТРЕМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ

Над куполами церкви в морозном воздухе поднимался дым-пар, облака несли куда-то заледенелых ангелов, которые сегодня молчали своими замороженными ртами и стеклянными глазами и не давали Семенычу никакой надежды.
– Вся семья проклята, – ворчал он, ступая по деревянному мерзлому полу, – проклята… – и он снова смотрел на дым-пар над куполами церкви, которую сложно было назвать церковью: деревянная шаткая постройка с крашеными в желтый цвет (под золото) куполами держалась его собственными и отца Климовыми стараниями – больше в деревне никого не осталось, и жил Семеныч с этим священником как с братом, так что и позабыл уже, что он священник и сам не заметил, как близко стал к Богу.
Священник Клим был беззубый старый дед, но псалмы читал без чмоканья и четко, будто изнутри его читал кто-то, а не он сам, потому что остальную его речь едва ли можно было разобрать невооруженным ухом. Семеныч уже буквально на ментальном уровне понимал всё, что говорит ему старый святой. А его он именно считал святым, и даже не за рясу и знание псалмов, а потому что Клим был мученик в его глазах, похуже его самого. А мучениками Семеныч считал почти всех.
Как-то раз в своей жизни Семеныч ездил в город, к своему внуку – или сыну – он не помнил – так давно это было; и он ужаснулся тогда и сказал – это же город мучеников!
Его не поняли. А он, сидя на лавочке посреди своего утреннего завтрака на солнышке, видел, как тысчи людей, плотно прижавшись друг к другу, словно ягодки в банке варенья – к тому же в собственном соку – пилили через весь город на работу. И вот он сидел и думал – почему им не дают сан великомученика, святого? – чего они меньше страдали, раз не читали Библию? Но у них нет нимба над головой, и никто о них не вспомнит.
И он, среди всех этих людей, выделял отца Клима, как святого. И это было для него вернее остального, вернее существования Бога.
Раньше деревня была полна мучеников, как и город. Но теперь остался только он, Семеныч, и дед-святой Клим. Клим был старожил, он был ещё при срубке леса, когда деревню решили строить – совсем мальчишка, лет пять или шесть, но практически закладывал первые улицы, помогая отцу. На вопрос – почему деревню построили так странно – посреди леса, по кругу, от центра она расползалась кругами – и улицы были как круги на воде от брошенного камня – в середину – камнем была церковь – Клим говорил: верили, что Бог Солнца поможет, язычники местные, все были язычники, несмотря ни на что, любое явление могли объяснить проделками то мавок, то водяных, то ещё кого. Брали всю веру от предков и верили, как слепые дети, наивные. Церковь уже позже построили – как-то новое поколение, говорил Клим.
Семеныч не больно верил во все это, пока не стала вся деревня медленно исчезать. Именно исчезать, потому что по-другому Семеныч не мог объяснить это. Святой Клим говорил то, что ему рассказала бабка Евдокия, которая знала столько, сколько не знал сам Бог – и это говорил Святой Клим. Бабка Евдокия говорила, что неправильно стали люди строить, вырубили лес, что лес – то загадочное, святое место, и палэсмурт разозлился, что лес его порубили, что понастроили, что пьют из его родника воду, таскают его ягоды – без спросу – взяли и построили деревню.
– Палэсмурт? – неуверенно и с ухмылкой сказал тогда Семеныч.
Он помнил Евдокию. Она была старая, грезила лесом, собирала каждую веточку, которая зимой случайно падала на мерзлую землю, говорила, что однажды настанет время, когда человек совсем разойдется и вырубит все леса, что это неправильно, и что она должна сохранить лес.
– Она ж сумасшедшая была, – опять неуверенно и с ухмылкой сказал Семеныч, – и потом, разве не Леший – хозяин леса? – сказал Семеныч, уже удивляясь себе и своим словам, чувствуя какую-то неловкость за то, что принимает это серьёзно таким вопросом.
– Верно, Леший, нюлэсмурт. Евдокия говорила, что этот лес покинул Леший, и что все права тут у палэсмурта, – чавкал Клим.
– Сумасшедшая, – отвечал Семеныч.
Меж тем он помнил, как его отца, Семена, с ума свела русалка. Он никогда не видел отца, потому что тот был тут проездом, и сделал Семеныча местной девушке Марье, которая потом рассказывала Семенычу, что ей пришла весть из деревни его отца, что того с ума свела русалка. Мол на старости лет пошел он рыбачить, а вместо рыбы вытащил русалку. И поселил у себя. А та его потом извела. Так и надо, черту, думал про себя Семеныч порой, а потом ругал себя за это, зная точно, что мать рассказывала ему сказки, чтобы он далеко от дома не ходил и с чужими не заговаривал, а может и оттого, что хотела так отомстить Семену за обиду, похоронив его в своем воображении самым привычным для её образа мысли способом – отдав его сердце русалке.
Когда Лесово-Хвойное приобрело невеселую и трагическую славу, Семеныч уже верил всему. Он днями просиживал в местной небольшой библиотеке, где пытался найти всё о легендах и мифах удмуртского народа.
– Сюда бы Евдокию, – думал он, – рассказала бы больше всего этого.
Иногда Клим приходил к нему и рассказывал всё, что когда-то слышал от Евдокии Ивановны. Она умерла за год до того, как начали исчезать люди – целыми улицами-кругами, быстро, незаметно и без следа. Семеныч жил в самом центре, почти напротив церкви, но и его со временем, когда пустые улицы почти вплотную подходили к нему, охватил страх.
– Такое животное чувство, – говорил он, глядя сквозь Клима, – животное.. будто бежишь, а не можешь убежать, и знаешь, что не убежишь.. а бежишь.. и впотьмах будто, впотьмах..
И долго ещё он смотрел сквозь Клима.
– Соберись, старый дед! – говорил Клим, считая это подходящей шуткой, – всему народу известно, и любому дураку, что надо сказать при встрече с палэсмуртом – прошлогодние листья вниз по реке – и ничего тебе не будет.
– А те что, те что, не знали? Чего исчезли тогда? Хуже дураков, полагаешь, все были? – кипятился Семеныч.
– Если нет грехов на твоей душе… – начинал Клим про загробную жизнь.
– Иди ты к черту! – в сердцах кричал Семеныч, – я жить хочу!
Клим умолкал, чавкая свое негодование и свою оплошность на пухлых старых губах. Семеныч успокаивался очень скоро и как-то виновато говорил:
– Ну извини ты, а…
– Говорят, Бог сам решает, чему случится, а чему нет – это называется воля Божия, - сказал Клим и вышел, шаркая ногами.

СЕЙЧАС

Масло открыл глаза и понял, что уснул и просидел в дедовском кресле два или три часа к ряду. Во те на, сказал он, и уставился в пустые окна – было темно, и они казались однотонно черными. Он не понимал, сколько сейчас времени, а осознавать, где он начал только по мере пробуждения – а оно было медленным и болезненным.
Он вздохнул. Под креслом валились какие-то бумажки, Масло поднял их. Дедовской рукой было написано очень нервно и коряво:

Прошлогодние листья вниз по реке. Прошлогодние листья вниз по реке.

Прошлогодние листья вниз по реке. Прошлогодние листья вниз по реке.

Прошлогодние листья вниз по реке. Прошлогодние листья вниз по реке.

И так ещё несколько раз, пока листок не заканчивался.
– Что за бред, – подумал Масло и опять уставился на черное окно. Он медленно и очень осознанно созерцал темное стекло, глядя будто в пустоту, он становился спокоен и невозмутим, и даже найденная бумажка не давала ему поводов для волнений. Может дед сошел с ума, – совершенно спокойно думал Масло, – и его увезли? А кто увез?
Те, кому не все равно, – отвечал ему голос.
А кому не все равно? У него ж никого нет… А я есть… А мне…
А тебе было все равно. И сейчас все равно, – отвечал голос.
Неправда, – спокойно говорил Масло.
Правда, – отвечал голос.
Ты кто такой?
Масло не получил ответа, потому что всё его тело сковал страх, и он будто онемел – к окну резко прилипло лицо Мити – худое и будто обугленное оно корчило рожу немощи. Масло не мог пошевелиться, а Митя уже ржал во все горло снаружи. Когда Масло услышал топот тяжелых ботинок в сенях, он понял, что это ему не привиделось, и что Митя действительно тут. Что он тут забыл?
– Масло-масленое, ты куда это утекло от нас? – за Митей ввалились ещё двое ребят.
– К деду. Сказал же, – сурово ответил Масло. Ему не хотелось, чтобы они были здесь. Он хотел сбежать.
– И где он? Эй, дедоооо! – заорал Митя.
– Вы как меня нашли?
– Мы за тобой ехали, – смеялся Митя, его здорово несло, и Масло понимал почему, – чтобы привезти тебе это, – и он потряс пакетик.
– Ясно. Мне не надо.
– Маслечко, ты че? – Митя подошел к нему и насел руками на плечи, – Мы тут, чтобы устроить небольшой праздник, если твой дедо появиться, его тоже возьмем с собой.
– Идите к черту! – ответил Масло, – Мне не надо.
– Ладно, мы тут переночуем, согласен? А ты, если надумаешь, пожалуйста, как говорится, help yourself.
Масло угрюмо уткнулся в бумажку. Что это значит? Где дед? Какого хрена?

ТРЕМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ

– Воля Божия, – ворчал Семеныч, – а что мне с ней делать? С этой Волей Божией. Тьфу!
Он стоял посреди ночи возле своего дома и курил папироску. Дым густо вился вокруг него, и посреди этой холодной ночи, где небо было насыщенно синее, точно Семенычева старая морская форма, а холод собачий – дым этот был как седая борода, окутавшая Семеныча.
– Сам небось сопит паровозом, а я тут маюсь с этой Волей Божией. Священник! Одно слово…
Семеныч любил Клима, но сейчас ему было страшно. Был холодный конец октября, ему ударило шестьдесят девять, и его мечтой было дожить до семидесяти. А как доживать, если на всё Воля Божия!
Только у него в голове пролетела эта мысль, как раздался вой.
Волки так не воют, мыслил Семеныч, да и волков тут уже сто лет в обед. Нету. Что за… Как это там... Вниз по реке, значит, да…
И переминаясь с ноги на ногу, Семеныч стоял в своих рыболовных сапогах, вслушиваясь в дикое завывание.
Че этот старый священник так и спит? Чего не прибег? Не слышит? Уши все серой заросли что ли, ворчал Семеныч.
Он никак не мог разобрать, откуда раздается вой – это будто выло всё вокруг – весь лес – будто все деревья вместе выли, а Семеныч был как бы внутри этого воя. Ему стало совсем страшно. И он зашел в дом – так, как заходят, когда хочется показать, что ты не боишься – медленно, а в голове уже бежишь со всех ног. Так медленно Семеныч заходил в дом, хотя в голове уже перебежал сени и захлопнул за собой дверь. И сидел в кресле, повторяя: прошлогодние листья вниз по реке.

СЕЙЧАС

Масло моргал глазами часто, потому как хотел спать, но держался, потому как решился отыскать деда. Он собрал все его книжки и тетрадки, лежащие на печи, и уселся на пол, в попытках разобрать дедов почерк и понять, что он тут такое делал.
В голове голос опять утверждал: с ума сошел!
Масло вышел во двор, чтобы не слышать шумных, кривых, индивидуальных галлюцинаций друзей. Было темно – хоть глаз выколи. Впереди только лес. Темные сосны качались осторожно, будто в замедленной съемке. И в такт их танцу, шли мысли Масло. Он вспоминал, как мальчиком бегал среди этих же сосен и танцевал с ними. Он чувствовал каждое их движение, он знал, что лес – живой, и что не стоит его тревожить, пугать, рубить. Он живо помнил, как сказал деду:
– Дедо, ваша деревня построена на костях.
Семеныч тогда испугался, повернулся к Антоше и сказал:
– Чего ты, Антошка, несешь, каких костях?
– На костях деревьев и из костей деревьев, – ответил он серьёзно, как сам сейчас помнит, и сосны ему тогда в такт твердили, что он прав. И он верил (или знал), что прав.
Он помнил старуху Евдокию, которая с ним охотно говорила, тогда как других сторонилась. Такая сгорбленная старушка, мнившая себя проводницей лесной, местная сумасшедшая, которая сошла бы за отшельницу, если бы не жила в деревне. Она говорила ему:
– Да, Антошка, они видют, видют, что ты их понимаш, – и улыбалась Евдокия своим беззубым ртом, так что всем делалось жутко, а Антоше нет. Все звали её ведьмой лесной, Бабой-Ягой, а он знал (или верил), что она добрая. Вовсе не Яга. Вовсе не Баба. А как будто фея.
Он видел, как сейчас, в темном холодном воздухе свои босые летние ноги, как он перескакивал через толстые корни деревьев, торчавшие в разные стороны. Как он уснул однажды у одной сосны, а она ему послала красивущий такой сон, где он бегал, не касаясь ногами земли, где у каждого дерева были глаза и губы, и они говорили с ним на живом, человечьем, а он дивился, радовался, смеялся, рассказывал им про деда, про дом, про город. А они удивлялись, как это, каменные дома, как это, почти нет деревьев. И всё танцевали, танцевали, учили его двигаться, красиво, как они только и умеют. И потом ему, после этого сна, все движения человеческие казались неуклюжими.
– Дедо, ну ты и двигаешься, как каракуль, то ли деревья, – говорил он изумленному Семенычу.
– С придурью ты у нас что ли, Антошка, – отвечал Семеныч, смеясь.
И вот теперь Масло вдруг, стоя на пороге старого дедовского дома, уже без самого деда, уже без самого того падения, какое с ним случилось, вдруг – стал опять маленьким босоногим мальчишкой. И он как-то так же спокойно, без страха, снял свои ботинки, покрытые корочкой дорожной жизни, снял носки и босиком по холодной мерзлой октябрьской земле пошел в лес. Он шел, и деревья открывали перед ним свои глаза, смотрели на него и улыбались – вспоминая. Он повернулся вправо, сделал поворот, подпрыгнул, поднял руки – вспомнил этот детский танец – и они, как будто окончательно его признав, начали танцевать вместе с ним.
На фоне всего этого танца и радости, которую Масло испытал впервые, наверное, за то время, пока был трезв, он слышал какие-то непонятные звуки, будто глубинные, идущие изнутри самого леса – как китовый крик, только ещё глубже, протяжнее. Но он уже не пугал его, теперь он вспомнил – что в детстве у леса всегда был такой голос, и это было совсем не страшно, это было приятно – лес говорил с ним.
Евдокия говорила:
– Эко чудо, Антошка, палэсмурт-то полюбил тебя.
– Кто это? – удивленно спрашивал он.
– Леса хозяин, – отвечала она, чавкая.
– А не Леший разве?
– Нет Лешего у этих лесов, Антошка, – отвечала она.
Так шел Масло в самую глубь по темноте – удивительно было бы со стороны, как это он идет. Но каждое дерево освещало ему путь своими глазами – и он видел все как днем. И рядом с ним, между сосен, кто дальше, кто ближе, тени его родственников брели за ним, вдоль и поперек, неузнаваемые, тихие, старавшиеся не угодить в его поле зрения, невесомыми шагами. Все они были здесь – жившие и умершие когда-то на этой земле. Масло только делал вид, что не замечает их – он все видел. Но деда среди них не было. Деда-то нет, где он? – думал Масло.
В самый тот момент, он вышел на поляну, где посреди темноты стоял пень, на котором сгорбленно и устало, будто весь в пыли, как забытая книга, сидел Семеныч. Он сложил руки на колени, и они так и лежали неподвижно, совсем неживые. Масло долго смотрел на него, как будто весь собираясь с мыслями, дрожа от какого-то непонятного стыда.
– Семеныч.. – только сказал он, и резко очнулся в дедовском доме на полу, скрученный, как неродившийся ребенок, он лежал, ему было плохо, и его тело, как будто израненное, пыталось найти силы жить.

Из окна он уже не мог видеть деревянную черноту колоколен. Он был внутри. Отец Клим копошился где-то в углу комнаты, тогда как он, Масло, лежал на кровати у окошка.
– Где.. – сказал он только, и во рту сразу же сдавило и пересохло.
– Счас, счас, – спохватился Клим, жуя слоги, и принес ему воды, – на-ка.
Масло начал пить, но чуть не захлебнулся.
– Лучша, лучша будет, – заботливо трясся Клим.
– Как вас? – спросил Масло.
– Клим Евсеич, – ответил он.
– Клим Евсеич, что случилось-то?
– Деда надо твоего найти и вернуть, – ответил Клим, всё ещё копошась в углу, – в лес пойдем. Ты, похоже, знаешь, куда идти-то, а я знаю, что хоть и помочь он тебе хочет, а деда без меня не отдаст.
– Кто он?
– Палэсмурт!
– Что? И вы туда же, вниз по реке? Вы же, вроде, человек воцерковленный, – усмехнулся Масло.
– Что ты, парень, ярлыки вешаешь, – вдруг как-то живо и обиженно сказал Клим Евсеич, – вставай. Знаю я и твою слабость, так что помолчи-ка, и пошли.
Масло затих и устало поднялся с кровати. Что было вчера он смутно помнил, только не помнил, отчего это случилось – действительно ли он что-то видел или всё так поддался Мите и.. Тьфу. Он вскочил и встал рядом с Климом, на фоне которого выглядел здорово и моложаво.
– Пошли, старик!
– Сам старик, – усмехнулся Клим, – я, может-ь, моложе тебя буду.
Вышли они в ранее утро, когда солнце еле-еле высматривало из-за горизонта людские дела, понимая, что не увидит ничего нового. Было свежо и как-то приятно, Масло глубоко вдохнул воздуха. Клим Евсеич быстрыми мелкими шажками шел в сторону леса:
– Иди впереди, ты знаешь дорогу.
– Как же, – огрызнулся Масло, – может это все моя слабость вчерашняя.
– Не слабость это, я вижу, – ответил Клим, – иди.
Масло неуверенно вышел вперед старика. Они долго шли так, но лес молчал, и у Масло складывалось впечатление, что он просто идет бесцельно. Он остановился и уставился вперед – ничего. Ни одно дерево не говорило с ним. Он стоял посреди тропы и ничего не соображал.
– Галлюцинации это были, Клим Евсеич, знаете, что такое?
– Да уж знаю, но это были не они. Ты просто счас закрыт. Открывайся давай! – и он стукнул его по спине, как будто немного зло.
– Священник, – проворчал Масло, – тогда привал, дайте сосредоточиться.
Они уселись на земле. Клим Евсеич оперся на свою палку и задремал, пуская слюни, которые совсем не вязались с его образом, и тут Масло подумал, как же тело всё-таки предает тебя в конце жизни. Вот этот, наверняка же был молод, любил какую-нибудь девушку и нравился ей, что странно, видя его теперь в таком слюняво-спящем состоянии, воспринять. Масло постарался отвлечься от ненужных мыслей и уставился в тускнеющую зелень осени. Кое-где трава уже примялась, пожелтела до невозможности, высохла как будто. Он медленно, поднимаясь взглядом по этой травинке, спускался вниз по своей жизни – глубоко в подвалы прошлого.
Семеныч был для него вечным дедом. Ему казалось, что он никогда не был молод, зрел, что он будто родился таким, и что он непременно не стареет, и всегда останется дедом. Даже когда он уезжал в город, Семеныч, казалось, не менял облика – хотя теперь он явно вспомнил, что он тоже желтел, как вот эта вот травинка. Семеныч-травинка.
И эта травинка всё детство была рядом, вынимая из Масло самые дорогие ему теперь качества, взращивая их на своих собственных старости и увядании, как на хорошей почве. Масло помнил наставления деда, но знал, что нарушил все до единого, даже то, которое ему казалось в детстве выполнить проще всего – не забывать его, Семеныча.
Масло не знал, что тут происходило, почему деревня так уменьшилась, где все люди, но он вдруг подумал, не странно ли, что остался только его дед и вот этот старый подрясник. Почему? Если дело действительно в это хозяине леса замшелом, то чего он его, Масло, донимает? Что хочет сказать? Почему Евсеича нужно ему? Или это только мысли Евсеича и на самом деле всё иначе?
Так он думал, не отводя взгляда от этой сухой травинки. И ему казалось, что она всё растет и растет у него на глазах, медленно приобретая черты Семеныча – на желтой плоти травы вырисовывались глаза, нос, рот и морщины, и так травинка росла, росла, пока не стала невысоким старым дедом, глядевшим с пожелтевшего лица на Масло влажными глазами.
Масло помнил, как его зрачки расширялись, но сейчас, они были широко открыты, будто растянуты по всему глазу, и он мог видеть гораздо больше, смотреть изнутри себя, он судорожно выдохнул и почти вскочил:
– Семеныч…
Семеныч стоял какое-то время неподвижно, глаза его не моргали, и в них меж тем накапливались слезы, которые держались за реснички, и кроме этого он пока не показывал никаких признаков жизни – лицо сухое и желтое слегка исказилось улыбкой, но тут же снова стало ничего не выражающим. Так он стоял, глядя на Масло с полными глазами невыпущенных слез.
Масло отошел от столбняка и ошарашенно и тихо ткнул Клима Евсеича в плечо:
– Смотрите, смотрите…
Евсеич проснулся и резких хлюпом закрыл рот-открыл глаза.
– Время! – резко сказал он, глядя на Семеныча ничуть не сметясь и не испугавшись.
И в это время на весь лес раздался тот самый глубинный звук, который, казалось, обволакивает все пространство – Семеныч задрожал, совсем как травинка на ветру, а Клим Евсеич выбросил свою клюку и выпрямил спину:
– Давай! – сказал он только, – чего…
Из глубины сосен появилась какая-то тень, очень высокая, неловкая, издавая звуки утробы, которые в детстве Масло считал за голос леса, эта тень медленно пошла на Евсеича.
– Клим Евсеич, что за черт! – недоуменно закричал Масло.
– Природа, – ответил спокойно Евсеич, – надо платить природе за то, что ты с ней сделал. Давно, когда эту деревню построили с природой не посчитались, теперь природа делает что хочет – да давно уже делает, забирала всех потихоньку. Теперь меня заберет, чтобы завершить всё, чтобы уж никого тут не осталось больше, чтобы не нарушали люди эту природу, а чувствовали её. А вас отпустит, потому как звал он тебя, Антошка, – смешно как-то, лукаво улыбнулся Евсеич, – помнит он тебя, и не просто так звал. Теперь уже все решилось, я иду, святая душа ему нужна, чтобы себя очистить, всех освободить, кто тут застрял, ты видел их, вчера-то. А вы живите дальше.
– Что же это такое? – продолжал Масло, и когда он задал такой вопрос, тень как будто медленно остановилась, ожидая его решения, - почему вы? Что это? Как это? Это вот – он – что ли всех их сожрал, собрал и не спросил?
– Он, он, – кивая спокойно на тень ответил Евсеич, – надо завершить.
– Что же… Клим Евсеич, – как-то вдруг по-детски и слезно спросил Масло, – а природа что же, не от Бога?
– А люди что же не от Бога? – отвечал Клим, – а всё же своё у каждого на уме.
На этих словах тень уже покрыла его с головой. Его шея покрылась мурашками, он улыбнулся, и упал замертво, спася всех – эти все, кого Масло видел в ту ночь, бродившие рядом с ним, все, кто жили здесь, освободились и разбежались в стороны – Евсеич освободил их, а сам ушел, он поступил почти как природа.
Лицо Семеныча прояснилось, появился румянец, морщины ожили и заходили ходуном от его судорожной улыбки и слез, от того, то он щурил глаза:
– Антошка, – сказал он, потом неловко обнял Масло, и через плечо глядя на Евсеича, сказал, – старый черт! – и заплакал, как ребенок.
Масло стоял, и его продувало ветром, волосы щекотали нос, он плакал, тихо, чтобы Семеныч не заметил. Он стоял так, в старческих объятиях деда, и думал о том, что разрушение ему не свойственно, что всё, что он делал было ему не свойственно, потому что было разрушением. И что-то свершалось внутри него, пока он так смотрел через плечо Семеныча на Клима Евсеича, будто улыбавшегося. А потом, когда Семеныч собрался уходить, сказал:
– Семеныч, нам незачем уходить. Мы с тобой лесные люди, дедушка.
Больше в Лесово-Хвойном не осталось домов. Да и людей тоже. Одни духи.