БЕЗЫМЯННЫЙ

Наверное, его неумение задавать вопросы обусловило всё. Наивное следование чьему-то голому было единственным его ориентиром – никакой нити. Никакой Ариадны.
Он не задавал вопросов даже о своем имени, а звали его совсем не Тесей.
Он вырос в том мире, где не было вопросительной интонации, не было знака в виде кривой спины с точкой – никто не умел задавать вопросов, или умел, но забыл какого это.
Все вопросы уже давно решила огромная вывеска о будущем, в котором нет вопросов.

Вопросов неравенства,

Вопросов угнетения,

Вопросов несправедливости.

Всё было уже решено, и вопросы были ни к чему.

Он мерно шел по указателям, чтобы не заблудиться в лихо закрученном маршруте, сложенном из чьих-то костей – они составляли прочную твердь, и по ней он шел – не осознавая и не вопрошая, что это за путь. Он никогда не спрашивал, сам ли он идет или по чьему-то..
Он запнулся – из ровной дороги торчала чья-то челюсть. Она раскрылась, и он услышал:
-Куда ты идешь?
Он не понял, что это значит – поскольку никогда в жизни не слышал и никогда сам не воспроизводил вопрос.
-Что-то меняется? – снова спросила челюсть.
Он не понимал, но знал (был предупрежден), что это самый сложный участок маршрута.
Не обращая внимания, будто механически, он переступил через эту назойливую челюсть и продолжил свой непростой путь. Он много блуждал, терялся, оказывался в, казалось, несовместимых с жизнью обстоятельствах, стирал в пыль несколько пар обуви – но шел, искал выхода из лабиринта, по-прежнему не задавая вопросов, как и многие другие.
Прошло много лет – почти вся его жизнь – а она измерялась понятием много лет и один час – выросли его дети, и внуки. Все ужасно изменилось, и лабиринт, по которому он шел, менял свое направление, обрастал новыми дорогами из новых костей, так, что он уже не понимал точно, куда именно он движется.
В последний час его жизни у всех появились вопросы. Они появились внезапно, накопленные за годы и годы, они взорвались и вытекли шумным потоком. Они звучали так громко и непривычно, что у него кружилась и болела голова, потому что где-то внутри, там под слоем его плотного тела были все ответы. И они его не радовали. Он спросил:
-Куда я попал?
И это был единственный вопрос за всю его жизнь, который остался не отвеченным –
заданный где-то недалеко от начала общего лабиринта и в самом конце его собственного –
он немного всколыхнул ночной воздух и исчез.

ИКОТА

Шевеление в шкафу прекратилось, и Жо вылез из узкой гардеробной в стене, выбрав, наконец, рубашку. Светло-голубое подходило к его глазам, так всегда считал его отец. Жо выровнял воротничок и проверил не измята ли спина, включил утюг и уставился на себя в зеркало. Кроме продолговатых морщинок вокруг глаз, его лицо было идеальным. Светло-фарфоровая кожа обтягивала острые выступы скул-скал, нос громоздился словно отвесной утес, ровный и аккуратный, будто вышлифованный жестоким ветром. Глаза горели как два прозрачных озера, рот вытягивался, словно узкая тропа, вымазанная в крови.
Утюг пыхнул, и Жо отвлекся от своих мыслей, который витали вокруг его лица, словно бешенные, с такой скоростью, что он так и не понял, о чем все-таки он думал. Он разложил рубашку, аккуратно и бескомпромиссно удалив все складки, прошелся утюгом. Потом выдернул вилку из розетки и булькнул кнопочкой утюга, выключив температуру.

Свет в комнате падал
буквально
наискосок –
Жо надел рубашку и скрыл своё тело под мягкой тканью.

Головокружительно. Он решился идти на работу, которую всегда считал скучной и унизительной. Он волновался, пытался оправдать себя, но не мог ничего придумать лучше, как просто бессмысленно одеваться, выполняя все действия словно..
робот.

Роботы. Их очень много. Жо теперь хотел стать одним из них.
Собеседование должно было начаться через два часа. У него было ещё очень много времени, но он уже не мог сидеть дома. Не мог смотреть на аккуратно сложенные пластинки в углу, освещаемые огромной огненной звездой из окна. Он был готов, одет с иголочки, и был уверен, что ему не откажут. Но внутри, будто хотел, чтобы отказали.
Он вышел на улицу, и мокрые асфальтовые дыры говорили ему –
ты сдался.
Он открыл зонт, и дождь застучал по его зонту, будто в такт этому повторяющемуся звуку –
Сдался

Сдался

Сдался

Сдался

Сдался

Сдался

Капли дождя косили, и каждая падала на зонт, будто обвиняя Жо. Но на самом деле, это он обвинял себя, придавая смысл этим каплям. А капли были бессмысленны, абсурдны, пусты – полы.
Медленные трамваи крутили свои маршруты. Жо брел по улице. Он бросил своё дело – а кем он был? Жо не знал. Он считал себя фокусником. Фокусником, самым настоящим, профессиональным, носившим фрак и цилиндр, из которого доставал кроликов, хотя вообще-то всегда одного и того же кролика. Со временем его работа стала ненужной – или уже не такой удивительной, он выдумывал новые фокусы, подключал компьютер и экран, чтобы добиться эффекта, но самой большой его страстью были карточные фокусы-обманки, пасьянсы. А ещё эти огненные фокусы, химические фокусы. Но теперь. Компьютер заменил его, хотя Жо ещё и не начал толком. Но теперь, он сдался. Он шел на собеседование – но шло будто его
ТЕЛО,
а он оставался в маленьком театральном зале, где из его шляпы всё ещё на удивление всем появлялся кролик, где он выделывал с картами невероятные трюки, когда люди находили у себя в карманах туз червей или даму пик. И каждая карта имела свой, особый смысл. Туз червей, оказавшийся в кармане господина, пришедшего с дамой, точно говорил Жо, что у того есть любовница, и это не просто увлечение – а
лю
бовь.
Что он женился по расчету, и не по своему, а отца, и был очень молод и глуп, чтобы взбунтоваться. Кто мы, если не бунтуем? – спросил туз червей мысленно у того господина, и он расплакался. Жо знал, что он может дотронуться до сердец. И делал это.
Но теперь шел на собеседование –
кап
кап
Кролик Ангус сдох. Пару недель назад, тогда же, когда сдохла уверенность Жо, что у него получится докричаться до людей, стать фокусником, который может разбудить чувства. Он знал, что его карты и его сила – она может помочь, незаметно, но может. Но он шел на собеседование.
Он пресек улицу и два часа сидел в мрачном полупустом кафе. Заказал кофе и больше ничего. Потом все же взял ещё салат из каких-то капустных листьев. Время тянулось очень долго, всё шло хорошо, по плану, так надо, думал Жо.
Через полчаса он выдвинулся к офису. Уже было почти три часа дня – то самое глупое время для Сартра, которого тошнило – ни туда, ни сюда. Жо поднялся в лифте, остановился у дверей кабинета, как начал
икать.

Его грудь нервно вздрогнула раз, другой, третий. Ему уже нужно заходить – он уже как на автомате постучал в дверь, он уже ступил на порог, как начал икать. Невыносимо, противно, так, будто вздрагивали легкие.

-Воды? – предложил ему мужчина в костюме, который должен был вести собеседование.

Жо выпил воды.

-Почему вы решили устраиваться к нам? – спросил мужчина.

Но Жо не смог ничего ответить – вырывалось только короткое, прерывистое, повторяющееся

Й
Йи

Мужчина вроде бы отнесся снисходительно и предложил ещё стакан воды. Жо помнил старую примету – если икаешь, значит кто-то вспоминает. Он стал отчаянно перебирать имена в голове, кто же мог его вспоминать.

Мира – икота не прекратилась.
Мама – икота не прекратилась.
Его старый приятель Григорий – икота не прекратилась.
Женька, брат – икота не прекратилась.

Мужчина в кресле уже нервничал, как и сам Жо, но икота будто одолела его своими цепкими пальцами, окутала все, он не мог говорить и сотрясал воздух рывками. Что за черт! Он решил напрячься и стал вспоминать дальше.

Лиза – икота не прекратилась.
Виталий – икота не прекратилась.
Матильда – икота не прекратилась.

Он перебрал всех, кого мог, но его горло словно сковало. Мужчина в кресле предложил перенести встречу. Жо кивнул и вышел в коридор.

Отец – вдруг мелькнуло у него в голове. Но он уже давно умер, подумал Жо
и перестал икать.

МЕРТВОРОЖДЕННЫЙ РАЗГОВОР

В одно утро, глядя на него, я смутно вспомнил его голос, но понял, что вряд ли узнаю теперь, если услышу.

- - -

Клац-клац-клац – тихонько в темноте утреннего зимнего кафе щелкала лампочка в кухне. Клац-клац-клац-клац т-т-т-т-т-т-т – и загорелась ровно, когда я нажал на включатель, освещая железные столы кухни, где уже лет шесть я готовил завтраки до одиннадцати, ланчи до трех дня и ужины, начиная с 17:00.
Установилась тишина. Казалось, это было так давно.
-Всегда, когда включаешь лампочку, треск уходит. – услышал я где-то в глубине головы – не кафе. Это была моя реплика, старая, сказанная однажды в попытке зачать –

разговор.

Эта фраза была его отцом, а прозвучавшее в ответ:
-Мм, точно, –

было матерью.

И щелканье лампы поддерживало жизнь этого еле дышащего разговора, как инкубатор. У него не было шансов на выживание, теперь я это очень ясно вижу, даже, скорее, считаю его мертворожденным, чем когда-либо жившим, но всё дело в лампе, или я хочу так думать.
Лампа была куплена очень давно и за дешево, и сразу работала плохо – нужно было стукать её перед выключением, и когда её включали, она начинала петь неизвестную никому мелодию – клац-клац-клац – а повара, которые и без того плохо разбирались в музыке, ещё больше разочаровывались в ней.
Но это было не главным её проступком – я не взлюбил её не за это, а лишь за то, что она перестала трещать.
За окном гудел ветер, заставляя снег танцевать, и свет лампы делал помещение чужим и одиноким, тусклым.
Я никогда не умел говорит, начинать разговоры – а умел только нарезать овощи, варить мясо, чистить рыбу и… и много чего ещё, кроме разговоров.
Но в то утром, когда она пришла в свой первый рабочий день, я понял, что хочу говорить с ней, а не готовить для неё – я не хотел резать овощи, чистить рыбу.. Я хотел сказать ей о том, что увидел в ней, в жизни, в себе, и сказал:
- Всегда, когда включаешь лампочку, треск уходит.
Она понимающе кивнула и ответила:
-Мм, точно.
Я чувствовал дикое желание сказать что-то, чувствовал, что именно ей хочу сказать, но моё неумение, взращённое долгими немыми годами, проведенными на кухне, сдерживало меня, и только сломанная неказистая лампа позволяла начать.
Каждое утро начиналось с треска лампы, и она отвечала что-то и с каждым днем наш разговор очень медленно и туго продвигался чуть дальше от лампы.
Но в один день, когда я пришел, лампа была другая.
-Заменили, совсем сдохла, - сказал один из поваров.

- - -

Он впал в ступор. Его будто облили водой и выставили на мороз – он даже не понял к чему больше привязался к разговорам с ней или к лампе.
Лампы не стало, и он снова – немой.
Он не знал, с чего ещё начать, его умение исчезло вместе с дефектом светильника, как глупо…
– он отстранился и разговор, который они зачали –

умер.

Она уволилась через какое-то время, а он остался в скупом молчании готовить завтраки до одиннадцати, ланчи до трех дня и ужины с 17:00.
В этом городе его прозвали немым поваром, преданным лампой. Ходили слухи, что свое умение говорить он спрятал в еде, которую готовил, и попасть на его завтрак, ланч или ужин

означало

обрести дар речи.

ПАРТИЗАНСКОЕ КРЕСЛО

Всё вокруг кипит. А его будто не было в этом мире; среди шуршащих бутонов ранневесенних роз его, правда, будто не существовало.
Качалка сужалась и давила на него, окончательно сживала со свету, по стародревней традиции исчезновения; он даже не пытался сопротивляться. Только как-то глупо крутил прядку волос.

И все было
будто,
но не по-настоящему.

Ему всегда казалось, что продолжение жизни невозможно, что после смерти нет ничего, кроме темноты и отключки; но теперь, когда он уже несколько тысяч лет покачивался в плетеном кресле посреди весеннего двора с розами, он понимал, что это и есть Смерть.
Тяжеловесные года остались в прошлом, у него больше не было никаких проблем, даже имени не было; он медленно, с каждым человеческим годом, всё больше сливался со своим креслом.

-И если я однажды превращусь в кресло, то уже не вспомню, что был человеком. Просто буду думать, что я – кресло, – крутил он в голове мысль.

Солнце никогда не садилось; розы никогда не вяли, голода не существовало, спать не хотелось, были ни жарко, ни холодно – спокойно.
Он никогда не видел места более спокойного. И никогда ему ещё не было так плохо в этом спокойствии.
Ему это так надоело – казалось, кресло понимает его – оно медленно его засасывало. Он таял в нем, чувствуя, что только оно может его понять.

-Не врали, – подумал он.

Его лицо постепенно становилось плетеной спинкой, светлые волосы превращались в борозды прутиков, переплетенных вместе. Руки, аккуратно лежавшие на подлокотниках, падали в будто их нескончаемое пространство – становились ими, невозможно красивыми, вырезанными Кем-то очень талантливым, он бы даже сказал, гениальным. Деревянными прутиками прочных подлокотников становились его венки, мускулы, перемещающиеся под кожей, кожа становилась лаковым покрытием.
Франсуаза Арди пела ему самую мелодичную песню, и он плавно погружался в сущность кресла под тянущиеся французские слова. Солнце будто подгоняло его, будто расплавляло его личность, его самого, как сырок на сковородке. Он ощущал какое-то невыносимое тепло по всему телу. Ноги исчезли в маленькой подставке внизу, превратившись в сплошное светлое дерево. Таз провалился в сидение – будто кружевное, сплетенное из прутиков, такое тонкое, но прочное, думал он, раз держало мой зад столько лет.

Он вспомнил, как в детстве любил папину качалку, которая стояла на даче. Отец сидел там и курил трубку – такая банальная сцена. Мама всегда говорила:

Не мешай отцу, он сейчас слился со
своим креслом. Он сейчас как
партизан – ничего тебе не скажет.

Это было партизанское кресло отца. А теперь у него самого есть такое. Только слишком уж долго он партизанил, как ему кажется. И когда на поверхности остались одни его глаза, слезящиеся, серые, как тусклые стекляшки в этом ярком солнечном утре – блестевшие на спинке качалки, он вдруг осознал, что случилось и хотел закричать – но не смог. Всё.
Конец.

Он видел, как несколько новых людей проводили по этому странному райскому месту, провожатый говорил:

Здесь лучшие розы, лучшая природа, лучшая мебель – она точно знает,
что вы чувствуете. Она как будто живая. Но она не докучает вам
разговорами – она просто вас понимает.


Вам здесь будет
Спокойно.

ПОГРЕБЕННЫЙ ТАРАКАН, РАЗДАВЛЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

1

Сыворотка. В заквашенном стакане дня убийственно
теряла
смысл.
Абсурд крепчал, как настоявшаяся в стакане заварка, бухая свои беспощадные когти в голову людям. Вода в кране не хотела сдерживаться, слушая приказы рук человеческих, и текла, как бесконечный поток времени.
Куда бы ни смотрел Евгений – пустота съедала его голову, он исчезал, превращаясь в насекомое, маленькое, бурое. Ему казалось, что потрескавшаяся штукатурка в ванной –
это лоскуты его слезающей жизни.
И он, не жалея сдирал их, потому что он как и всё вокруг был пуст.
Его погребение было предопределено, но только его формой, будто априори –
потому что он человек, и должен влезть в
гроб или в печь и исчезнуть.
Евгений не пугался этого, его только тянуло, гняло, ныло чувство будто он этого не заслужил. Будто вся его наивная жизнь была, пожалуй, не лучше жизни насекомого, бесконечно ползущего по грядкам плиточной стены.
Он будто вечно полз, бежал куда-то, подгоняемый чужим тапком, грубо, не услышанный. А может ему просто нечего было говорить?
Но гроб уже был заказан, заботливо сколочен и обит чьими-то горькими солеными руками, и Евгений как всегда подчинился.
Утро теряло девственность – грубо и по-издевательски. Евгений сидел, опустив голову на колени, глядя на кафельный пол ванной в мелкую клетку. Чего там? Таракан торопливо полз, не боясь Евгеневой ноги и наглея.
Евгений выключил свет в ванной, захлопнул дверь, будто так насекомое не найдет выхода. И пошел по коридору на кухню.
Кухня горела мелкой лампочкой Ильича, памятники которому сейчас жестоко сносили по всей стране, и Евгений уселся за стол, поставив последний в его жизни чайник, который свистулькой не вышел и просто дико пыхтел.
Теперь, когда все люди знали точную дату своей смерти, они не боялись её, было не принято бояться. Но что-то мучило Евгения и не давало ему покоя. Был ли это страх, он не знал – никто уже давно не знает, что такое страх. Страх лишь выдуманный термин, которым полоумные чудики пугают здравомыслящих людей. Нет его. Мы все знаем, мы люди – мы знаем к чему идем, когда умрем, мы уверены в завтра и для нас нет страха – звучало в голове Евгения, заученная с юности фраза. Кто и где её говорил, он уже не помнил, но теперь, в жизни каждого она была чуть ли не лозунгом, лозунгом светлого будущего.
Хотя какое тут будущее.. – усмехнулся Евгений и выключил надрывающийся чайник.
Никто ведь так и не объяснил, чего там дальше то.
Есть только дата.
Есть уверенность и граница.
В этой границе мы должны
все успеть.
Руки у него тяжелели, как и веки – медленно опускались глаза, пряча все его терзания.
А были ли они, Евгений уже не знал. Казалось, были, а теперь уже, перед тяжестью век исчезли - так и что? Считать их
су ще ство вав ши ми?
Евгений не знал.
Теперь, когда через считанные часы должны были за ним прийти, его тело медленно будто погружалось в сон; и он рад бы что-то вспомнить, но ничего не приходило в голову, не вспоминалось, а может и не было ничего вовсе. Теперь Евгений вдруг засомневался, что он действительно прожил жизнь.
Жизнь ли это была?
Веки предательски опускались. Полчаса до смерти – он знал. Полчаса;
все теперь знали, и не боялись.
А Евгению вдруг стало страшно. Каким таким быстрым кувырком он прошел её – жизнь. Чьим-то чужим указом, но вопрос его не отпускал – жизнь ли это была?
Его ли?
Из ванной выполз таракан, назойливо подползая к Евгеневой тапочке. Он будто хотел что-то сказать ему – или предъявить? Евгению вдруг показалось, что его в детстве перепутали – и что он и есть таракан. Тогда хоть как-то можно объяснить, почему он так жил.
А таракан будто специально подползал все ближе –
будто тоже знал эту тайну,
и говорил – уходи,
это мой гроб.
Евгений представлял, как кто-нибудь однажды наступит на таракана – случайно или специально – и сметут его метлой в мусорный бак или смоют в унитаз. А его, Евгения, похоронят со всей просточеловеческой почестью. А по чем? Жил-то он не лучше этого таракана. Одно слово -
человечья
жизнь.
И он стал вдруг вспоминать. Через силу. Чего бы такое вспомнить, чтобы доказать, что он человечью жизнь прожил и не зря, не по наитию. Он не помнил своего рождения, но мать рассказывала, что ей казалось, будто она рожает провидца, человека, который изменит этот мир – так тяжело он вылазил из утробы, разрывая её изнутри, царапаясь, что ей казалось, что он уже знает все об этом мире – потому и сопротивляется, а раз знает, значит провидец.
Но из Евгения провидца не вышло. Все детство мать пытала его фокусами – мол что в банке, где кошка, будет ли ядерная война, кто следующий президент Австралии, где мои очки, подорожает ли картошка. Но Евгений не знал – и мать корчилась в крике, а он –
плакал.
Слезы провидца.
Может это она вбила ему в голову, что его жизнь пуста? Раз не провидец. Может она просто ждала слишком много? Но дело было не только в матери; ему самому вдруг эта жизнь показалась никакущей. Хотя была такой суетной,
казалось, полной.
Евгений вспомнил сад, детские обиды и манипуляции, школу, институт, первый секс, работу..
Но чего-то не хватало.
Какой-то живости, чтобы можно было это все назвать жизнью.
Таракан залез на Евгеньеву ногу и медленно полз вверх – преодолевая свой Эверест человеческого камня, но Евгений его не почувствовал. Он тонул. Медленно тонул в пустоте,
не оставляя после себя
ничего.
Ничего вечного, ничего человеческого, только животное, только свет на кухне и неоплаченные счета. (хотя должен был оплатить, ведь знал, когда умрет, все знают, все должны).
Таракан остановился возле глаз Евгения, вздрогнул – и упал замертво.
А глаза Евгения закрылись, будто совершив свою неподъемную работу, и он обмякло повалился головой на стол, так и не
успев
залезть
в гроб.

2

Дверь открылась. Вошли двое в черно-голубых спецовках. На лицах их не было глаз – только специальные очки, чтобы непредвзято определять людей, как говорила компания, холдинг, корпорация погребений.
-Черт бы драл этих жмуриков, и этот не залез!
-А кто из них то? - удивленно посмотрел второй на Евгения и таракана.
-Ох уж мне эти покойники, давай весы сюда.
Второй принес весы. Они вместе уложили Евгения на замысловатую штуковину, которая пропищала - 1 грамм. Потом, обливаясь потом, уложили на весы тараканы - 20 грамм.
-Ну точно этот. Сказано же в уставе не менее 20 грамм. Давай, клади. А это насекомое какое-то, пристукни тапком, чтоб наверняка.
Двое уложили таракана в гроб и, недолго думая, захлопнули крышку, сложили свои весы, погрузили гроб на колеса и покатили к выходу, топнув Евгения ботинком, перед тем как захлопнулась дверь.

СЛЕДЫ НЕ ОТ МОИХ НОГ

Тяжелее всего приходиться нам, вымышленным друзьям.

Это было холодное утро. Примятые простыни, напоминали призраков, которые мягко и бережно укрывали спящих. Поезд ехал в своём обычном направлении, просто я был в этом движении новичком. Я долгое время боялся, что меня примут за странного, не возьмут в поезд, ведь долгое время никто из нас не претендовал на отдельное существование. Мы все даже не понимали толком, что происходит. У нас были семьи, у нас были друзья. Только оказалось, в конце концов, что выдумали нас.
Меня зовут Т. Мне восемь лет. У меня был друг, которого звали Д. Он жил в соседнем доме и никогда не приходил ко мне в гости. Чаще приходил я.
И я как будто чувствовал, что нужно прийти. И всегда появлялся вовремя. Я был хорошим другом, но однажды Д. заявил мне, что я – вымышленный. Вернее, это сказала его мама. Худая женщина с тонкими бровями на уставшем лице зашла в комнату и просто сказала:
-Хватит всё сваливать на Т., которого не существует!
Я хотел было ответить, даже вскочил на ноги, но она меня будто не видела. А Д. потом сказал мне, что я – всего лишь плод его фантазии, и когда ему плохо и одиноко, он меня зовёт. Никто не может представить, как одиноко иногда бывает ребёнку. Особенно, если он вымышлен.
Теперь я ехал на поезде куда-то на север. Меня взяли в вагон веселые люди с гитарой. И теперь я ехал с ними. Днём они пили и пели песни, а ночью храпели. Было темно, и я смотрел в окно, прижавшись носом к стеклу и закрыв ладошками лицо по бокам, чтобы лучше было видно то, что мы проезжаем. Это были тёмные леса. Глядя на них, казалось, что сейчас, резко вылетят на тебя два горящих глаза, а потом ты очнёшься в раю. Свет в вагоне был приглушенный, но я всё равно видел только своё отражение в окне, когда убирал руки. Я сидел на кровати молодого и худого парня с рыжими волосами. Он храпел, и, казалось, заглушал сам паровоз. По вагону редко ходили люди, страдавшие бессонницей.
Неожиданно один из идущих мимо остановился возле моего места. Он посмотрел в мою сторону, вздрогнул и как-то осторожно сказал:
-Т.?
Я опешил и ничего не ответил. Тогда мужчина сел рядом и стал внимательно на меня смотреть. Он был седой. Его глаза горели даже в темноте.
-Т.? – ещё громче спросил он.
Я испугался и попытался разбудить рыжего, который не реагировал даже на мои пинки.
-Не бойся, - сказал мужчина, - но тебе здесь не место.
Он подвинулся ближе и прикоснулся к моему лбу. В один момент приглушенный свет вагона исчез, я летел назад, будто вниз, а поезд оставался где-то наверху, всё больше превращаясь в точку. Я хотел кричать, но крик не вырывался, а оседал где-то внутри, от чего я становился тяжелее и падал всё стремительнее.

Я оказался в каком-то тёмном переулке. Вокруг ходили люди в чёрных плащах и несли с собой какие-то светящиеся свертки. Шёл дождь, и я весь промок. Вокруг никто не обращал на меня внимания. Тогда я решил бежать вперед, и неважно, что там будет. В конце концов, когда я ехал на поезде, тоже не знал куда попаду. Я бежал очень долго, натыкаясь на людей, которые меня не замечали. Улица была прямой, но в тоже время, казалось, что я постоянно куда-то сворачиваю. И, наконец, я остановился. Впереди меня простиралось огромное поле. Дождь прекратился и поднялся сильный ветер, развевающий мои волосы. Поле было огромным и чёрным под пасмурным небом. Трава доходила мне до шеи. Я не решался бежать, но когда обернулся, увидел толпу людей в чёрных плащах, только у них не было никаких свёртков, и они тянулись ко мне. Я так испугался, что со всего размаху прыгнул в траву и побежал. Она хлестала меня по щекам, рукам и ногам, но я продолжал бежать, оставляя за собой армию чёрных плащей.

Когда я пробежал через всё поле, наступило утро. Трава оказалась пшеничного цвета. Чёрных плащей не было видно. Поле будто разделяло два разных мира. Я стоял посреди улицы. Вокруг –никого, как неожиданно чей-то хриплый скрипучий голос спросил:
-Тебе помочь, Т.?
Я обернулся, но никого вокруг не увидел. Только ветер визжал возле большого медного памятника.
-Кто здесь?
-Я. Ты меня видишь, и я тебя вижу.
Я снова обернулся кругом, ещё раз посмотрел на памятник, и съежился от холодного ветра.
-Теперь ты смотришь прямо на меня.
-Ты памятник?
-Да, Т., я памятник.
-Кому?
-Себе.
Я промолчал и попытался найти табличку, на которую обычно показывают экскурсоводы. Но таблички нигде не было. Это был просто памятник. Он был высокий, худой, в медном плаще, в медных сапогах. Его медные кудри были сильнее ветра.
-Давно ты здесь стоишь? – спросил я, чтобы поддержать разговор.
-Уже несколько тысячелетий. Я видел много людей.
-Ты, должно быть, обречен, раз стоишь на месте уже столько лет?
-Все памятники обречены, - грубо ответил он, - можешь думать, но не пошевелишь даже скулами.
-О чем ты думаешь сейчас?
-О том, что ненавижу это поле.
-Почему ты его ненавидишь?
-Оттуда вот уже несколько тысячелетий выбегают разные люди и задают мне глупые вопросы. Вроде тебя, Т.
-И ты знаешь имена всех?
-Конечно. Сначала был А., потом Е., А., К., Н. ….
-Хватит.
-Самым смешным был А., - продолжал, как ни в чем не бывало памятник, - он не понимал моего языка, и мы говорили о разных вещах.
-Куда они уходили?
-Не знаю, наверное, домой.
-А где он, этот дом? - грустно спросил я.
-Т., люди чаще всего понятия не имеют, где их дом. Говорят, что дом на такой-то улице, в таком-то подъезде, такой-то квартире, но на самом деле дом совсем не там. Тебе несложно будет его найти, если ты поймешь, кто ты.
-Как же я пойму, если я вымышлен.
-Кто тебе сказал такое? – удивился памятник.
-Мой лучший друг.
-Никакой он тебе не друг, раз так говорит.
Памятник молчал долго, а я не решался начать разговор. Погода тем временем портилась, и становилось всё холоднее. У меня уже начали стучать зубы, пока я ждал, что памятник снова заговорит со мной. Но он так и не заговорил. И тогда я решил идти. Куда-нибудь, неважно, лишь бы не замёрзнуть.

Улицы казались одинаковыми. Я плутал около двух часов и, в конце концов, опять вернулся к памятнику. Только тот так и не заговорил. И я снова начал свой путь. Было уже темно. Ночь медленно съедала всё вокруг. Мне становилось страшно. И я вспомнил, что мы с Д. делали, когда нам становилось страшно. И, как полоумный дядюшка Д., начал скакать по улице, перескакивая с одной ноги на другую и напевая дурацкую песенку.
Как это было странно, петь нашу с Д. песню, когда он отвернулся от меня. Это было грустно и радостно одновременно, мне хотелось плакать и улыбаться, но зато я забыл про страх. Я прыгал с ноги на ногу, напевал песню и двигался по неизвестной узкой улице. Темнота вдруг рассеялась из-за одного тусклого фонаря. Он стоял посреди тротуара и освещал небольшое пространство вокруг себя. Я обрадовался этому и вошел в свет.
-Плати, - услышал я голос.
Вокруг никого не было, и я подумал, что, наверное, со мной говорит фонарь..
-Зачем?
-За свет надо платить.
-А как же помочь человеку просто так, по доброте?
-Надоело. Плати.
-Но у меня нет денег, - я уже готов был уходить, как фонарь как будто расхохотался, потому что свет вдруг замигал и послышался какой-то треск.
-Платят не деньгами, а разочарованием, шишками, синяками, болью, возможно, у тебя есть предательство.
-Что? Давно это так?
-Всю жизнь.
Я замолчал.
-Плати или уходи, - опять сказал фонарь.
-Хорошо, как это сделать?
-Расскажи мне.
-Меня предал друг..
-Не искренне.
-Искренне! - вдруг закричал я, сам не зная от чего, и заплакал.
-Оплачено, - ответил фонарь и замолчал.
Я сидел в светлом кругу, пока не наступил рассвет. Потом фонарь пожелал мне доброго утра, объявил, что сеанс окончен и погас.

Я пытался понять, где оказался. Город был пустым, а со мной разговаривали вещи. Что это за место? И почему я один здесь. Мне вдруг стало так грустно, что хотелось кричать или вовсе лечь на землю и ничего не делать. И я продолжал сидеть возле фонаря.
Неожиданно мимо проехала машина, потом вернулась и остановилась возле меня. Никто не выходил, и я уже ждал, что она сейчас заговорит со мной, как вдруг дверь открылась и выскочила высокая полная женщина с корзиной пирогов. Она подбежала ко мне:
-Бедный, бедный Т.! Ты, наверное, голоден. Держи, мальчик, держи! – и она сунула мне пирожки. Так же быстро, как появилась, она прыгнула в машину и исчезла. И в самом деле, перекусить сейчас было бы как раз кстати.
Когда я доел, солнце поднялось над городом и сильно опалило крыши домов, так, что они начали краснеть и ругаться. Я решил идти дальше, сидеть на месте мне было скучно. А ночью опять пришлось бы платить фонарю.

Это был город вещей, живущих своей неподвижной жизнью. Твои мысли сбывались со скоростью света, даже если ты сам не осознавал эту мысль.
Я шёл по пыльным улицам и, казалось, что они бесконечны. Но стоило мне подумать об этом, как я увидел ворота, означающее конец города. Я стоял перед ними, не зная, как их открыть, и уже по привычке решил заговорить с ними. Какой-то страх мешал мне начать разговор. Что там, за этими воротами? Может, стоит вернуться к памятнику? Но дороги уже не было, когда я обернулся. Город постепенно исчезал, как в тумане, рушился, крошился на части и растворялся в воздухе.
-Так всегда бывает, когда решишься уходить, вдруг вспоминаешь, но уже всё рухнуло, - сказал чей-то скрипучий чугунный голос.
-И что мне теперь делать? – спросил я, чуть не плача, глядя на высокие ворота.
-Иди, - ответили они спокойно, - и не оборачивайся. Уже не вернешь. Только зря потратишь время.
Они со скрипом открылись, и передо мной расстелилась пустынная дорога, какая бывает в знойный летний день где-нибудь в деревне.
Как только я вышел на дорогу, дверь исчезла. И вместо былого города появилась пустошь, поглощенная туманом. Я приготовился идти долго, но сделав несколько шагов, я неожиданно и резко полетел вниз. Не успел ничего понять, и уже летел с такой скоростью! Крик прятался где-то в животе, без сил вырваться наружу. Я смотрел вокруг и пытался схватиться за что-нибудь, но вокруг ничего не было, а руки стали скользкими. К середине полёта из горла вырвался вопль, от которого стало ещё страшнее. Я и не знал, что умею так кричать.
-Ничего себе ты орешь, - послышался голос, который заставил меня замолчать.
В воздухе летел пингвин, он падал вниз с такой же скоростью, как я и был совершенно спокоен.
-Куда я лечу? - тревожно спросил я, мой голос сорвался и перешел на шепот.
-Каждый сам решает, куда летит, - ответил пингвин.
-Но я не выбрал! Я не успел!
-Если не выбирает, то падает наобум, очень больно, и потом ненавидит всё вокруг.
-Но я так не хочу!
-Так выбери, куда ты хочешь лететь, - ответил пингвин и резко свернул в сторону.
Его как будто сдуло потоком воздуха, а я начал судорожно решать, куда хочу лететь. Начать следовало с географических названий, но не было времени вспоминать их все, да и как вспомнить, когда ты так стремительно летишь вниз. И я вдруг заорал изо всех сил:
-Хочу лететь к своей мечте! Хочу… хо-хочу быть другом! Хочу, чтобы у меня был друг! Я хочу! Хочу, чтобы всё вокруг было хорошо! Я хочу стать художником! Я хочу подарить людям много хорошего! Я ЛЕЧУ К МЕЧТЕ!
Меня резко подкинуло вверх, потом я стал падать медленнее, смог шевелить руками и контролировать полет. Мне вдруг стало спокойнее и вскоре, внизу, я увидел очертания улиц.

Но это был не очередной город, и не тот, в котором я был прежде. Это были дороги, огромное количество пересекающихся дорог, которые сверкали серостью асфальта. Они были похожи на линии ладони только гораздо больше. Нужно было куда-то идти, что-то выбрать. Но что? Я не знал. Вокруг никого не было. Я стоял на перекрестке, пытаясь понять, куда и что меня приведет.
-Не думай, иди.
Я обернулся, поднял голову вверх – но никого вокруг не было, и больше со мной никто не заговорил.
Тогда я встал и закрыл глаза. Сначала я ничего не чувствовал, но потом, будто бы внутри меня начали тянуться ниточки, в груди зажгло, а ноги сами пошли. Глаза не открывались, нос не чувствовал запаха, только внутри что-то дрожало, позволяя ногам понять направление. И так я шел очень долго, мне было страшно, волнительно, иногда я хотел открыть глаза, но не мог.

Когда я смог открыть глаза, я оказался в непонятной пустой комнате. Здесь не было дверей – непонятно, как я смог войти. Одно окно красовалось на стене, но за ним – ничего. Будто снаружи натянули простую белую ткань. Стены, потолок, пол тоже были белыми. От этого казалось, что наступила зима. Вокруг я не увидел ни одного предмета, который вдруг чудом заговорил бы со мной. И уж тем более, ни одного человека. И как же? Ведь я летел к мечте.
Я не мог даже понять день сейчас или ночь, сколько прошло времени. Как бы я сейчас хотел снова оказаться в поезде, до встречи с седым мужчиной, знавшим моё имя. Как бы хотел, чтобы он вообще не заметил меня, и не было бы сейчас этих ужасных странностей.
Но даже после этих мыслей ничего не произошло.
И тогда я уснул, свернувшись, долго пытаясь согреться о собственные руки.

Когда я проснулся, то с удивлением заметил, что за окном появился вид, как у всех нормальных комнат – из окна было видно не просто пустоту. Это была железная дорога, которая время от времени шумела поездами. Она была совсем недалеко от моего окна. Мне казалось, что если я вылезу в окно, то смогу сесть на поезд. Радостно подбежав к окну, я обнаружил, что оно не открывается. И как бы я не пытался его открыть или разбить… Поезда проходили мимо.
Зато теперь в этой из этой комнаты можно было что-то видеть: коричневую землю, бледное небо и шумящую железную дорогу.
Очень долго я просидел, глядя на пролетающие мимо составы, но ночь так и не наступила. Я вспомнил, как смотрел из окна своего нового передвижного дома на тёмные пейзажи и вдруг, через минуту после этой мысли, начало темнеть. Сначала небо покрылось легким туманом, а потом сумрак съел всё: только слышались стуки колес о железную дорогу.
-Ночь, - подумал я, - теперь у меня есть ночь.
Спать совсем не хотелось, но, увы, как бы я ни думал об открытом окне – оно не поддавалось. Я ещё долго слушал проезжающие мимо составы.

Каждый раз, когда я просыпался утром, комната готовила мне новое чудо моих мыслей. Так, в течение нескольких дней в комнате появились маленькая фотография Д. на стене, деревянный стол, который стоял в доме моего дяди на Севере, и одеяло, которым я укрывался на ночь, когда ехал в поезде. Единственное, чего я никак не мог добиться – двери, или хотя бы открытого окна. Как бы я ни думал об этом, они не появлялись. Вещи со мной не разговаривали, какой бы разговор я не затягивал. И в какой-то момент я подумал: «а что, если я сошел с ума? И всего этого не было, и я всю жизнь лишь живу в этой комнате и фантазирую?» Всё просто приснилось. Из глаз сами собой полились слезы. Я казался себе таким беспомощным, и вдруг мне стало так противно, что я вскочил и начал орать сам на себя.
-Прости меня, - вдруг послышался голос. Я замолчал и поднял голову. Это говорила фотография Д. Я уставился на него так, что он смутился и его бумажный голос задрожал:
-Но я правда выдумал.. Я ошибся в том, что не заступился за свою выдумку.
-А теперь ты выдуман! – заорал я, - я тебя выдумал!
Мне казалось, что вокруг сейчас рухнут стены, я даже сам испугался, как закричал. Но ничего не рухнуло, даже стекло на окне не задрожало. Я смотрел на фотографию Д. и не мог больше ничего говорить. Он сам медленно начал:
-Ладно, но я хочу тебе помочь. Возможно, ты думаешь неправильно, чтобы открыть окно или найти дверь.
-Кто бы говорил, умник, - проворчал я.
Но он не ответил. Я устроился на полу, укутавшись одеялом. Что он имел в виду? Как думать по-другому?

Я лежал долго. Обычно в комнате было жарко, но сегодня к наступлению темноты стало как-то холодно. Через окно я видел тёмное небо, усыпанное звездами; оно сотрясалось иногда от хода поездов, и несколько звёзд падали где-то, и я загадывал желание, даже если не видел их.
Наверное, на улице морозно, раз влажный, будто зимний воздух проник в комнату без дверей и, можно сказать, без окон. Как же давно я не вдыхал ночного воздуха, стоя на улице.. Я подумал об этом и будто разозлившись на комнату, отвернулся от окна, укрывшись одеялом с головой.

Проснулся я от того, что солнце ослепляло меня, и я чувствовал свежий утренний воздух, который, сопровождаемый ветром, гулял в моих волосах и будто говорил: Просыпайся, Т. Пора.
Я открыл глаза, слезившиеся от яркого света – а от легкого ветра о стену билось открытое окно, слегка звеня стеклом. Минуту я не мог пошевелиться от ужаса или волнения, потом вскочил и высунул голову. Сначала я просто смотрел и чувствовал: залитую солнцем железную дорогу, двигаемые ветром деревья, легкий аромат какого-то цветка. А потом резко выскочил из окна и побежал, я бежал очень быстро, мне казалось, что я не делал этого уже тысячу лет! Я так давно не делал этого!
Я довольно быстро потерял из виду свою комнату, дом, который должен был быть, раз была комната. Железная дорога тянулась очень долго и тормозила возле леса, сворачивая в сторону. И я побежал прямо в этот лес. Это было огромное пространство в обрамлении деревьев, сквозь которые проблескивало солнце. Я увидел маленький серебристый ручей, и решил идти вдоль него, и мне было совершенно неважно, куда он меня приведет. Он извивался довольно долго, заводя меня всё дальше в лес. В конце концов я остановился у небольшого дома, на пороге которого меня ждал седой мужчина из поезда.
-Здравствуй, Т.
Мне хотелось наброситься на него и кричать, царапаться. Потому что это он отправил меня в это ужасное путешествие. Но я стоял и смотрел, что он намерен делать дальше.
-Как твои дела?
-Вы так просто спрашиваете об этом, зная сами, куда меня отправили.
-Но ты же вернулся, значит, ты прошел всё успешно.
-Удачливый я.
-Ты, наверное, не понимаешь, что происходит? Пойдем, выпьем чаю, перекусим, и я тебе всё расскажу. Ты, наверняка, голоден?
Он подкупил меня. В животе действительно урчало, я даже не замечал этого, пока вдруг не вышел на улицу. Я медленно прошел за ним в дом. Это было маленькое уютное помещение. Там было тепло и пахло молоком. Мы сели за стол, и мужчина налил чаю.
-Я должен тебе рассказать. Начнем с того: ты помнишь, из-за чего всё началось?
-Д. назвал меня вымышленным.
-А ты в это не веришь?
-Я не знаю уже, во что я верю.
-Т., мы все вымышлены изначально, - сказал он, и, увидев удивление на моём лице, поторопился объяснить, - изначально – то есть до нашего рождения. Когда умирает вымышленный друг – рождается человек.
-То есть я был вымышлен и умер?
-Да, и всё, через что ты прошел – это путь к твоему рождению.
-Зачем же столько сложностей!
-Когда ты родишься, у тебя уже будут некоторые представления о мире. То небольшое, что дается человеку сразу, понимаешь? То, что мы все знали изначально. То, что мы все чувствуем, знаем, что так должно быть, но не можем объяснить почему. Другой вопрос в том, что многие это забывают.
-А я забуду?
-Зависит от тебя.
-Я бы хотел помнить.
-Значит, будешь помнить.
Я замолчал и выпил чаю.
-Ты отважно проходил все испытания.
-Я плакал много..
-Это нормально, - ответил мужчина, - поэтому, я думаю, ты готов теперь.
-К рождению? И я уже не буду вымышлен?
-Да, ты будешь самый настоящий Т.
-Ох, наконец-то, - вырвалось у меня.
Мужчина лишь улыбнулся и положил руку на мой лоб. Медленно комната стала плыть передо мной, седина волос моего собеседника смешалась с белыми стенами, солнечный свет смешался со шторами. Я чувствовал, как чай течет по моему телу. Вскоре всё ушло. А мне было тепло. Очень тепло. Так, как бывает всем нам только один раз в жизни.